Осталось еще пять. И по тому, как они замерли, я понял, что расклад сил резко изменился.

Вожак отступил на шаг, глядя на меня с чем-то похожим на уважение. Или страх. У крыс сложно отличить одно от другого, особенно когда твои товарищи умирают быстрее, чем ты успеваешь моргнуть.

Умная тварь. Поняла, что я не обычная добыча, и теперь лихорадочно подсчитывала шансы на победу.

Четыре оставшиеся крысы перегруппировались, формируя новое построение позади вожака. Теперь они не спешили атаковать, кружили вокруг меня на безопасном расстоянии, выжидая момент и обмениваясь почти неслышными писками.

— Что, передумали? — Я демонстративно стряхнул чёрную кровь с лезвия, позволив ей разлететься веером чёрных капель. — А я только начал разминаться.

Вожак снова пискнул, но на этот раз команда была другой. Не атака, а что-то иное, чего я поначалу не понял.

А потом до меня дошло. И мысленно выругался.

Они не отступали. Они ждали подкрепления.

Из темноты туннеля выползли ещё шесть крыс, появляясь из боковых проходов и щелей в стенах. Потом ещё четыре. И ещё. Они всё прибывали, заполняя коридор шевелящейся массой серых тел и светящихся глаз.

Двадцать тварей. Нет, двадцать пять. Я сбился со счёта, когда число перевалило за тридцать.

— Ну охренеть теперь, — пробормотал я, машинально сжимая рукоять тесака крепче. — А говорили, что крысы не умеют работать в больших стаях. Похоже, конкретно эти твари не читали учебников по биологии.

Чёрное солнце забилось быстрее, реагируя на опасность и готовясь к тому, что должно было последовать. Сорок четыре процента. Недостаточно для длительного боя с применением техник, но выбора не было. Придётся работать по старинке, жестокостью и сталью.

Они атаковали волной, и следующие минуты для меня слились в непрерывный поток насилия.

Думать было некогда. Тело двигалось на рефлексах, вбитых за двести лет практики так глубоко, что они стали частью моей сути. Шаг, удар, разворот. Блок, контратака, добивание. Тесак мелькал в тусклом свете, оставляя за собой шлейф чёрной крови и умирающих тварей.

Крысы гибли десятками, но на место каждой убитой словно приходили две новых.

Удар справа — я принял его на предплечье, позволив когтям скользнуть по коже вместо того чтобы тратить время на уклонение. Боль была резкой, но терпимой, царапина ценой за убийство. В ответ моя ладонь, сложенная лапой, врезалась твари в череп, вминая кости внутрь с влажным хрустом. Выплеск некроэнергии добил её мгновенно, не дав даже пискнуть.

Ещё одна попыталась вцепиться мне в ногу, подобравшись сзади, пока я разбирался с её товаркой. Каблук ботинка размозжил ей голову о бетонный пол, оставив кровавое пятно там, где секунду назад были глаза и зубы.

Третья прыгнула на спину, и я почувствовал, как её зубы впиваются в плечо сквозь изодранную ткань куртки. Вместо того чтобы пытаться её снять, я развернулся и бросился спиной на ближайшую колонну, впечатывая тварь в бетон всем весом тела. Хруст костей. Писк, перешедший в хрип. Тишина и горячая кровь, стекающая по спине.

Сорок шесть процентов. Сорок восемь. Энергия текла в моё ядро непрерывным потоком, каждая смерть добавляла каплю к растущему резервуару.

Каждая смерть питала меня. Каждый предсмертный вздох, каждая искра угасающей жизни делала чёрное солнце сильнее. Оно жадно поглощало эссенцию умирающих тварей, и я чувствовал, как некроэнергетика наполняет мышцы, ускоряет реакции, притупляет боль от накопившихся ран.

Это было неправильно. Омерзительно. Запрещено всеми школами целительства, которым я когда-либо следовал. Практика, за которую меня бы изгнали из любой уважаемой секты и предали анафеме на всех континентах старого мира.

И это было чертовски эффективно. Настолько эффективно, что я начинал понимать, почему Пожирание Смерти было запрещено во всех школах, — слишком велико искушение пойти по этому пути до конца.