|
.. обернуть его ногами... головой... чтоб голова вверху... вверху! Лямшин вскочил на ноги. Хохот усиливался. - Выгнать всех мерзавцев, которые смеются! - предписал вдруг Лембке. Толпа загудела и загрохотала. - Этак нельзя, ваше превосходительство. - Публику нельзя ругать-с. - Сам дурак! - раздался голос откуда-то из угла. - Флибустьеры! - крикнул кто-то из другого конца. Лембке быстро обернулся на крик и весь побледнел. Тупая улыбка показалась на его губах, - как будто он что-то вдруг понял и вспомнил. - Господа, - обратилась Юлия Михайловна к надвигавшейся толпе, в то же время увлекая за собою мужа, - господа, извините Андрея Антоновича, Андрей Антонович нездоров... извините... простите его, господа! Я именно слышал, как она сказала: "простите". Сцена была очень быстра. Но я решительно помню, что часть публики уже в это самое время устремилась вон из зала, как бы в испуге, именно после этих слов Юлии Михайловны. Я даже запоминаю один истерический женский крик сквозь слезы: - Ах, опять как давеча! И вдруг в эту уже начавшуюся почти давку опять ударила бомба, именно "опять, как давеча": - Пожар! ВсЈ Заречье горит! Не помню только, где впервые раздался этот ужасный крик: в залах ли, или, кажется, кто-то вбежал с лестницы из передней, но вслед затем наступила такая тревога, что и рассказать не возьмусь. Больше половины собравшейся на бал публики были из Заречья - владетели тамошних деревянных домов или их обитатели. Бросились к окнам, мигом раздвинули гардины, сорвали шторы. Заречье пылало. Правда, пожар только еще начался, но пылало в трех совершенно разных местах, - это-то и испугало. - Поджог! Шпигулинские! - вопили в толпе. Я упомнил несколько весьма характерных восклицаний: - Так и предчувствовало мое сердце, что подожгут, все эти дни оно чувствовало! - Шпигулинские, Шпигулинские, некому больше! - Нас и собрали тут нарочно, чтобы там поджечь! Этот последний, самый удивительный крик был женский, неумышленный, невольный крик погоревшей Коробочки. ВсЈ хлынуло к выходу. Не стану описывать давки в передней при разборе шуб, платков и салопов, визга испуганных женщин, плача барышень. Вряд ли было какое воровство, но неудивительно, что при таком беспорядке некоторые так и уехали без теплой одежды, не отыскав своего, о чем долго потом рассказывалось в городе с легендами и прикрасами. Лембке и Юлия Михайловна были почти сдавлены толпою в дверях. - Всех остановить! Не выпускать ни одного! - вопил Лембке, грозно простирая руку навстречу теснившимся, - всем поголовно строжайший обыск, немедленно! - Андрей Антонович! Андрей Антонович! - восклицала Юлия Михайловна в совершенном отчаянии. |
