|
- Вся свобода будет тогда, когда будет всЈ равно жить или не жить. Вот всему цель. - Цель? Да тогда никто, может, и не захочет жить? - Никто, - произнес он решительно. - Человек смерти боится, потому что жизнь любит, вот как я понимаю, - заметил я, - и так природа велела. - Это подло и тут весь обман! - глаза его засверкали. - Жизнь есть боль, жизнь есть страх, и человек несчастен. Теперь всЈ боль и страх. Теперь человек жизнь любит, потому что боль и страх любит. И так сделали. Жизнь дается теперь за боль и страх, и тут весь обман. Теперь человек еще не тот человек. Будет новый человек, счастливый и гордый. Кому будет всЈ равно жить или не жить, тот будет новый человек. Кто победит боль и страх, тот сам бог будет. А тот бог не будет. - Стало быть, тот бог есть же, по-вашему? - Его нет, но он есть. В камне боли нет, но в страхе от камня есть боль. Бог есть боль страха смерти. Кто победит боль и страх, тот сам станет бог. Тогда новая жизнь, тогда новый человек, всЈ новое... Тогда историю будут делить на две части: от Гориллы до уничтожения бога, и от уничтожения бога до... - До Гориллы? - ...До перемены земли и человека физически. Будет богом человек и переменится физически. И мир переменится, и дела переменятся, и мысли, и все чувства. Как вы думаете, переменится тогда человек физически? - Если будет всЈ равно жить или не жить, то все убьют себя, и вот в чем, может быть, перемена будет. - Это все равно. Обман убьют. Всякий, кто хочет главной свободы, тот должен сметь убить себя. Кто смеет убить себя, тот тайну обмана узнал. Дальше нет свободы; тут всЈ, а дальше нет ничего. Кто смеет убить себя, тот бог. Теперь всякий может сделать, что бога не будет и ничего не будет. Но никто еще ни разу не сделал. - Самоубийц миллионы были. - Но всЈ не затем, всЈ со страхом и не для того. Не для того, чтобы страх убить. Кто убьет себя только для того, чтобы страх убить, тот тотчас бог станет. - Не успеет, может быть, - заметил я. - Это всЈ равно, - ответил он тихо, с покойною гордостью, чуть не с презрением. - Мне жаль, что вы как будто смеетесь, - прибавил он через полминуты. - А мне странно, что вы давеча были так раздражительны, а теперь так спокойны, хотя и горячо говорите. - Давеча? Давеча было смешно, - ответил он с улыбкой; - я не люблю бранить и никогда не смеюсь, - прибавил он грустно. - Да, не весело вы проводите ваши ночи за чаем. - Я встал и взял фуражку. - Вы думаете? - улыбнулся он с некоторым удивлением, - почему же? Нет, я... я не знаю, - смешался он вдруг, - не знаю, как у других, и я так чувствую, что не могу как всякий. Всякий думает и потом сейчас о другом думает. Я не могу о другом, я всю жизнь об одном. Меня бог всю жизнь мучил, - заключил он вдруг с удивительною экспансивностью. |
