– Да, конечно, она очень мала. Но зато мы дали тебе запасные одеяла, – одеял было всего два, и, даже стоя на пороге, Хироко ощущала промозглый холод. В теплую погоду здесь, под крышей, при полном отсутствии вентиляции, должна была стоять удушливая жара. Комнату освещала единственная лампочка, свешивающаяся на проводе с потолка, не было даже стола, за которым Хироко могла бы заниматься, или шкафа для одежды – только кровать, стул и тумбочка. Все вещи, которые она оставила в прежней комнате, теперь были перенесены в новую и сложены в коробки.

– Спасибо, – тихо произнесла Хироко, борясь со слезами и молясь о том, чтобы удержать их до ухода наставницы.

– Я рада, что тебе понравилось, – с признательностью отозвалась наставница, не ожидавшая, что девушка так спокойно воспримет новость. Выбора у нее не было. Спенсеры и несколько других родителей потребовали, чтобы администрация колледжа решилась на такой шаг. В сущности, они настаивали на исключении Хироко из колледжа, но в этом им отказали. Хироко была милой девушкой и превосходной студенткой, и если бы не инцидент с курением, у нее не было бы ни единого замечания. Администрация отказалась исключить ее по политическим причинам. – Если тебе что‑нибудь понадобится, обращайся ко мне, – сказала она Хироко и тихо прикрыла дверь. Оставшись в одиночестве, Хироко села на постель и заплакала. Теперь она была не просто врагом – она стала парией.

Днем она отправилась в библиотеку, готовиться к занятиям, но не появилась в столовой – ей не хотелось никого видеть. Она лишь мельком видела сегодня Энн – та возвращалась с уроков гольфа – да слышала, как болтает Шерон о том, как провела Рождество с Гэри Купером. Вероятно, ее рассказ был ложью от первого до последнего слова, но кто заботился об этом? Хироко была слишком уязвлена, чтобы слушать болтовню Шерон. Она даже не стала звонить родственникам и сообщать им о комнате – это было слишком мучительно.

Она рано легла спать, ничего не съев перед сном, и на следующий день пришла на занятия бледная, в толстом свитере. Всю ночь в ее комнате стоял мороз, и к четвергу Хироко начала шмыгать носом. Но она никому ничего не сказала – за всю неделю ей ни разу не удалось поговорить.

Едва она входила в комнату, окружающие делали вид, что не замечают ее.

В пятницу вечером она собиралась домой, но к тому времени уже успела простудиться и была не в состоянии куда‑нибудь ехать. Она до сих пор не призналась родственникам в том, что ей отвели «отдельную комнату», – просто позвонила и сообщила, что на этот раз не приедет.

Но когда в пятницу вечером Хироко спустилась в столовую выпить чашку чаю, медсестра случайно увидела ее и сразу поняла, что у девушки жар.

– С тобой все в порядке? – приветливо спросила она, и Хироко попробовала улыбнуться, но глаза наполнились слезами. Неделя прошла как кошмарный сон, состояние Хироко не улучшалось. Она сильно простудилась, непрестанно кашляла, глаза покраснели. Сестра настояла, чтобы Хироко прошла с ней в лазарет, и там, померив температуру, обнаружила, что у нее и вправду жар, – Никуда ты отсюда не уйдешь, – решительно заявила сестра, – а ляжешь в постель – прямо здесь. Утром мы вызовем врача.

Хироко было так плохо, что она не стала спорить, позволив сестре уложить ее в постель, благодарная за теплую комнату и изобилие одеял.

Утром температура слегка понизилась, но сестра все равно вызвала врача. Он появился днем и обнаружил, что у Хироко бронхит и грипп, но сказал, что к воскресенью она может вернуться к себе в комнату. Так Хироко и сделала, чувствуя себя по‑прежнему неважно.

Она медленно поднималась по лестницам, с трудом неся свои немногочисленные вещи. Ей предстояло много работы, она собиралась пойти в библиотеку сразу же, как только переоденется.