— Дай дяденьке посмотреть, пионер, — пробормотал он, передавая мне ранец со взрывчаткой, — от фомки следы останутся. А нам этого не надо.

Он достал из кармана брюк небольшой плоский чехол из потертой кожи. Развязал тесемку, и на его ладони оказалось несколько тонких металлических пластинок и крючков разной формы, аккуратно уложенных в миниатюрные кармашки. Я оторопел, глядя на этот нехитрый набор. Валуев, поймав мой удивленный взгляд, едва заметно усмехнулся уголками губ. Нагнувшись и быстро осмотрев замочную скважину, Петр вытащил два инструмента — длинный плоский зонд и изогнутый, как коготь, крючок.

Его большие, казалось бы, неуклюжие пальцы обрели неожиданную ловкость. Он не ковырялся в замке, а, слегка поводя отмычками, словно прислушивался к тихому поскрипыванию металла о металл. Его лицо было сосредоточено, глаза прищурены. Раздался едва слышный щелчок, затем второй. Петя провернул крючок, и дверь с тихим скрипом подалась внутрь. Весь процесс занял не больше двадцати секунд.

— Ты где этому… научился? — не удержался я от шепота, хотя в пустом коридоре нас и так никто не слышал.

— Потом расскажу, — убирая отмычки в чехол, тихо ответил Валуев. — Вперед!

Я первым переступил порог и быстро огляделся. Комната оказалась просторнее каморки Ганса раза в три. Четыре железные армейские койки с серыми, грубошерстными одеялами стояли вдоль стен, у изголовья каждой — простая деревянная тумбочка. Окно, такое же грязное, выходило на площадь перед фасадом, заливая помещение холодным, рассеянным светом. Воздух был спертым и донельзя вонючим — здесь постоянно обитало несколько солдат, явно не каждый день принимающих душ и меняющих носки. На одной из тумбочек валялась помятая пачка дешевых немецких сигарет «Juno», на другой — замызганный носовой платок из тонкого батиста с вышивкой по краям.

Петя тут же приступил к делу. Он схватил одну из тумбочек и мощным движением опрокинул ее на пол, аккуратно придержав у самого пола Тумбочка без единого звука, способного выдать нас немецким офицерам, активно «обживающим» сейчас «Музыкальный салон» прямо под нами, легла на поцарапанные половицы, из ящика высыпались какие–то бумажки и карандаш.

— Давай сюда барахло! — сказал Валуев, протягивая руку.

Я подал ему ранец с толом и Петя принялся собирать фугас с сосредоточенностью хирурга, проводящего сложную операцию. Его движения были быстрыми, но лишенными суеты. Он уложил брикеты взрывчатки в опрокинутую тумбочку, формируя компактный заряд, вставил в одну из шашек детонатор, предварительно прорезав упаковочную бумагу и проковыряв углубление перочинным ножиком. Затем принялся отмерять огнепроводный шнур.

Моя задача была проще, но от этого не менее важной — страховать. Я прикрыл дверь, оставив щель в палец шириной, и встал, прижавшись к косяку, превратившись в живой перископ. Коридор лежал в полусумраке, лишь из далекого окна в его торце падал бледный столб света, в котором плясали пылинки. Тишина была звенящей, натянутой, как струна. И вдруг эта струна лопнула — снизу, со стороны главной лестницы, донесся четкий, ритмичный топот нескольких пар сапог.

Звук нарастал, отдаваясь эхом в узком пространстве лестничной клетки. Я напрягся, прильнув к щели, ладонь сама собой скользнула в карман, пальцы обняли рукоять «Браунинга». На площадку третьего этажа, один за другим, вышли пять немецких солдат. Они были не похожи на растяп из комендатуры — подтянутые, молодцеватые, с каменными, непроницаемыми лицами, в чистой, хорошо подогнанной форме. На головах — не пилотки, а стальные каски, на плечах — не старые «Маузеры», а новенькие пистолеты–пулеметы «МП–40».

Похоже, что это ребята из личной охраны фельдмаршала фон Бока, решившие взять под свой контроль гостиницу «Москва».