— На спичечной фабрике…

— Почему ушел?

— Платили мало, вот и ушел…

— Много проиграл Мазовецкому?

— Много… Да и не проиграл, а играл с ним в одни руки, а он, гад, все равно на меня долг повесил.

— Так ты еще и мошенник?

— Это почему еще? Я помог Мазе, только и всего.

— А кто взрывное устройство делал?

— Маринка.

— Откуда она могла знать, как его делать?

— Не знаю, начиталась книжек, должно быть.

— Чья идея была?

— Это она все придумала, чтобы меня спасти…

— И не жалко тебе ее? У нее же маленький ребенок!

— Она же не хотела, чтобы так случилось. Надо было как-то Мазу остановить…

— Но ты же мужик, что ж ты за бабью юбку прячешься?

— Я не прячусь… С чего Вы взяли? Ладно, пойду вещички соберу…

Заплаканная Вера Иосифовна наблюдала через распахнутое окно, как ее великовозрастную кровиночку в наручниках опять, как и много лет назад, провожали до милицейского УАЗика и увозили в сторону ИВС.

— Мать, дай пива! — потребовал вышедший из своей изолированной конуры временно протрезвевший Федор Васильевич. И Вера Иосифовна зарыдала пуще прежнего, понимая, что отныне она обречена на несчастную одинокую жизнь с деградирующим алкоголиком, жизнь, в которой больше не будет слышен детский смех кудрявой Оксанки.

29

Горячая кружка с крепким чаем остывала на казенном столе. Марина сидела неподвижно, уставившись на неизвестно каким образом оказавшуюся вмятину на алюминиевой посудине. Ей, безусловно, было жаль свою малолетнюю дочь, которую отныне будут воспитывать бабушка с дедушкой, но еще больше ей было жаль Данилу… Сердце разрывалось от одной мысли, что теперь ее любимого, ранее судимого, после гибели почтальонши ждет смертная казнь… Разве она может допустить это? Как же ей жить после этого? И Марине тогда жить незачем… А Оксанку воспитают родители, они еще не старые… Как-нибудь справятся…

— Петрикова, на выход! — скомандовал чей-то голос за массивной железной дверью с глазком.

— Руки за спину! Вперед! — обладатель все того же голоса подталкивал Марину в спину, ведя на допрос к следователю через длинные коридоры и множество металлических мрачных решетчатых дверей.

— Садись, Петрикова, — указал на прибитый к полу деревянный табурет в центре кабинета руководитель оперативно-следственной группы Морозов. — Курить будешь?

— Не откажусь…

— Графологическая экспертиза установила, что все надписи на посылке сделаны твоей рукой. В квартире Федорова найдены белая ткань и нитки. И свидетели на почтамте тебя опознали. Скажи, зачем тебе понадобилось убивать Мазовецкого?

— Я же говорила, Данила проиграл в карты Мазовецкому большую сумму, деньги не отдал, их у него не было. Последовали угрозы убийства, даже не то, что он убьет меня или Данилу. Он угрожал всей семье. По телефону пьяным голосом кричал, что голову отрежет. День ото дня Данила становился мрачнее тучи. Потом Мазовецкий его избил до полусмерти, выкрал мою дочь из детского садика. В конце концов, я придумала план мести. Конечно, мне было страшно за себя, за дочь, за Данилу. Но выбора не оставалось: либо я что-то придумаю, либо смерть. И чем дальше, тем все больше охватывала паника. Можно водички?

— Пей, конечно… Продолжай!

— Обладая некоторыми навыками, я смастерила нехитрое взрывное устройство, обшила посылку белой тканью и отвезла в Минск.