Все это время Марина пребывала в неведении. Лишь однажды при перемещении арестантов в следственном изоляторе нос к носу столкнулась с Мазовецким.

— Привет, подружка! — окликнул ее шулер.

Марина и не узнала его, если бы сам не поздоровался. Отныне она совсем его не боялась, к тому же показался совсем невзрачным в арестантской робе. О принадлежности Мазы к миру карточных шулеров свидетельствовала только татуировка на правой руке с изображением не одной карты, а выигрышной комбинации. Таким образом, наверное, хотел привлечь фортуну.

— Нашел подружку! — удивилась Марина, словно Мазовецкий был знаком с ней сто лет.

— А твой-то пытался на тот свет отправиться, только и это не получилось. За что ни возьмется — везде облом.

— Что с ним? — побелела Марина.

— В коме.

— Врешь!

— Сама у следака спроси.

— Разговорчики! — прекратил незаконное общение подследственных конвоир и подтолкнул Марину к выходу в прогулочный дворик.

На следующем допросе Морозов подтвердил информацию о состоянии здоровья Данилы, пытавшегося свести счеты с жизнью и ныне пребывающего в коме, и даже дал почитать заключение врачей из материалов уголовного дела.

— Как вы думаете, он выживет?

— Откуда ж мне знать, я — не Господь Бог.

Всю ночь, стоя в камере следственного изолятора на коленях, женщина шептала молитву о спасении любимого, обращаясь к маленькой иконке, подаренной соседкой, которая намедни вышла на волю. В монологе этом Марина просила о здравии Данилы простыми словами, поскольку не знала ни одной молитвы, обучаясь в советской атеистической школе. И то ли неправильная, но искренняя молитва помогла, то ли сила отчаянной женской любви дошла до сердца самоубийцы, то ли по случайному совпадению, но на 29-й день Данила очнулся, о чем Морозов не преминул сообщить подследственной Петриковой.

31

Разузнав в дежурной части адрес милицейского общежития, Вениамин направился к давнему знакомому старшему лейтенанту Латышеву.

— Венька, ты ли это? — открыв дверь комнаты, не поверил своим глазам Латышев.

— Я, Сашок, я, — Мазовецкий-старший протянул милиционеру бутылку водки.

— Ого! Финская… Ну, проходи в мои холостяцкие хоромы. Давненько мы с тобой не виделись. С тех самых пор, как ты сбежал, а меня турнули из Могилевского ГУВД за связь с уголовным элементом.

— Это я, что ли, — уголовный элемент?

Вениамин огляделся в казенной комнатушке с единственным стулом у стола и раскладным диваном.

— А то кто ж? Присаживайся… Выпьем за встречу?

— Ну я ж не греть напиток принес. Разливай. Скромно живешь, лейтенант Латышев…

— Старший лейтенант.

— Растешь не по дням, а по часам.

— Зато честно и ни от кого не бегаю.

— Так и я не бегаю. Но тебе, честному милиционеру, пора бы уже полковником быть или генералом…

— Не прав ты, Веня, честные милиционеры по земле ходят, а в генералы выбиваются кабинетные служки. Впрочем, я на судьбу не жалуюсь. Ты-то как?

— Я на покой ушел. Живу в Крыму.

— Один?

— Есть у меня один верный друг, и тот — собака.

— Тамара как?

— А что Тамара? Живет с братом моим…

— Все забыть не можешь?

— Да нет, все давно быльем поросло… Про Кислицкого слышал что-нибудь?

— На том свете уже, царство ему небесное. Он недолго праздновал победу: пить стал сильно, вскоре его выгнали из органов… Давай выпьем за твое здоровье!

— И за твое! — Вениамин чокнулся с Латышевым граненым стаканом, закусил соленым огурцом и погрузился в воспоминания…

В тот далекий вечер Вениамин с Тамарой, а были они тогда лет на двадцать моложе, отмечали в ресторане ее день рождения.