Надо нанять Вилду. Пусть пишет. И надо пойти к Бениту и рассказать ему о своем плане насчет Руфины.

Криспина открыла справочник «Кто есть кто в Риме». Покрытый ярко-красным лаком ноготь скользил по именам. Вилда…

Криспина сняла трубку и набрала номер.

Дождь лил по-прежнему. Не дождь — сплошная стена воды. Струи шуршали в ветвях деревьев, барабанили по крыше. То и дело Гимп поднимал голову к потолку и всматривался в ржавые куски железа, из которых была слеплена крыша. Что делать, если крыша потечет? Комнатушку затопит мгновенно. Но крыша, хвала Юпитеру, держалась. В хижине было одно-единственное окошечко с двумя стеклышками внахлест, и в сильный дождь сквозь щель постоянно сочилась вода. Марий заткнул щель тряпкой, но это помогло мало. Фанерная дверь разбухла и перекосилась, и теперь отвратительно скрипела и визжала на разные голоса, прежде чем отвориться. За порогом обитатель хижины тут же попадал ногой в огромную лужу, вода в луже постоянно повышалась, грозя перелиться через невысокий порожек. Внизу, под полом, подозрительно поплескивало. Наступит момент, поток подхватит крошечную хижину и понесет ее как утлый челнок, — представлял Гимп. Нет, не понесет. Дырявая хижина тут же рассыплется.

Еще одно серое дождливое утро начиналось как обычно. Марий Антиохский занимался мастурбацией. При этом приговаривал, повторяя слова Диогена: «О, если б, потирая брюхо, можно было утолить и голод». Гимп лежал на кровати и смотрел в потолок, а Гепом готовил завтрак из просроченных консервов, найденных на помойке.

— Где ты взял эту мерзость? — спросил Марий, заглядывая в кастрюлю, где плавали куски чего-то розового и красного и растекалась по поверхности воды тонкая пленка сала.

— Там же, где и всегда, — невозмутимо отвечал Гепом.

— Верно говорил учитель, что самое страшное на свете — это нищая старость[53].

— Зря ругаешься, — возразил Гепом. — У меня на помойке выросло цитрусовое дерево. Я его пересадил поближе к дому. Скоро у нас будет свой сад.

— Уж скорее грибы тут вырастут, — вздохнул Марий Антиохский. — Погода с ума сошла.

Ему никто не ответил — ни Гимп, ни бывший гений помойки. Нечего было возражать, мысль очевидная. Говорить об очевидном — все равно что слушать, как стучит дождь по железной крыше.

— Надо было отправляться в путь, а не засиживаться здесь с вами, — пробурчал старый киник. — Сейчас сидел бы где-нибудь под пальмой и жарил на солнце старые кости.

— А где-то еще светит солнце? — спросил недоверчиво Гимп.

Хижина дрогнула, будто испугалась угрозы старика уйти и бросить ее. Ужас пронизывал жилище с головы до ног. Дрожали стены и стропила, сверху сыпалась какая-то труха. И падали изредка капли воды — где-то крыша все же дала течь.

— Землетрясение, — прорычал Гепом и, вскинув лицо к потолку, завыл совершенно по-волчьи: — У-у-у…

Гимп попытался встать, но тут же вновь повалился на кровать — почему-то не хотелось никуда бежать. Мир рушится? Ну и пусть себе рушится. Давно пора. Стены ходили ходуном. Кровать подпрыгивала. Но утлое жилище не желало разваливаться. Может, его скрепляло нечто большее, чем гвозди, шипы и клинья?

— Мир предоставлен сам себе, — с грустью сказал Марий, — и мне это не нравится. Гении больше ни за что не отвечают. И люди не отвечают. И я подозреваю, что боги не отвечают тоже.

— Гепом, твою обожаемую помойку смоет дождем.