|
— Виктория отказалась платить дань, — сказал один из них. — Здешние заправилы воображают, будто работорговцам не найти других рынков, — отозвался другой. — Вот уж глупо, так глупо. — Им ничего не стоит перенести свои операции в Тафу. — И вернуться в Викторию, когда пираты накажут город, — добавил первый. — Это как пить дать, — согласился второй. — Да и как иначе! Не могут же речные разбойники спустить с рук подобную наглость, — сказал первый. — Иначе примеру Виктории могут последовать все небольшие города на реке. — Да, Виктория понесет наказание. — Может быть, именно поэтому топаз и отправили на восток. — Впервые аж за десять лет. — Хотя, — продолжил первый, — я думаю, что можно сбить спесь с Виктории и без топаза. — Да, сил у них и без того более чем достаточно. — А может быть, это просто слухи? Я имею в виду, насчет отправки топаза на восток. — Будем надеяться, что так. — А если не так и его все-таки повезут на восток, то дело пахнет чем-то худшим, чем простое усмирение Виктории, — сделал вывод первый. — Похоже на то, — опять согласился второй. Продолжения разговора я не услышал, ибо отошел слишком далеко. Впрочем, о чем шла речь — так и осталось для меня загадкой. Этим утром, еще до рассвета, меня высадили в нескольких пасангах выше города по течению. Сначала я отошел на добрый пасанг от берега, чтобы не подвергнуться нападению речного тарлариона. Потом продолжил идти параллельно руслу. Путь этот примерно час тому назад привел меня в Викторию. — Конфеты! Конфеты! — выкрикивала свободная женщина под вуалью. Лоток с конфетами висел у нее на шее на широком ремне. — Жаркое! — кричал другой уличный торговец. — Кому жаркого? — Свежие овощи! Самые свежие овощи! — Молоко верра, яйца вулоса! Мимо меня прошел еще один купец, за которым со свертком на голове следовала изящная брюнетка в короткой тунике и ошейнике. Мне пришлось посторониться, чтобы пропустить вереницу из восьми крестьян, тащивших к портовым складам мешки с зерном са-тарна. — Вот уж это точно жаркое, — произнес кто-то. — Горячее, сочное, настоящее жаркое! Но тут его слова заглушил женский возглас. Я оглянулся и увидел рабыню, лежавшую на досках. Колени ее были согнуты, лодыжки связаны с запястьями грубыми веревками. — Возьмите меня, добрые господа! — жалобно молила она. — Умоляю вас, воспользуйтесь мною. Ее хозяин, толстый детина, сидел рядом на табурете, держа в руках легкую цепь, прикрепленную к ошейнику. — Эта девка стоит всего одну долю тарска, — выкрикнул толстяк, и я услышал, как в медной чашке рядом с невольницей звякнула монета. Кряжистый кожемяка, протолкнувшись мимо меня, опустился на корточки перед рабыней, и та покорно подалась всем телом ему навстречу. — Украшения! — слышался голос зазывалы. — Золотые и серебряные изделия! Неподалеку находились четыре девушки в общем деревянном ошейнике, представлявшем собой две соединенные вместе доски с вырезанными в них полукругами для шей. |
