– Я вас осмотрю. Снимайте пальто.

Арлена положила пальто на стул, женщина подошла, долго ощупывала живот, вытянула губы, Какой срок?

– Двенадцать, может, тринадцать.

– Не верится. С таким круглым животом вы как минимум на шестнадцатой неделе, у вас уже появились маленькие растяжки. Ложитесь сюда.

Арлена взобралась на стол. Женщина помыла руки, взяла расширитель и тщательно ее обследовала. Арлена вскрикнула, напряглась, Слишком большой срок, шестнадцать недель или чуть больше; я не стану вмешиваться на этой стадии, чересчур опасно, вы можете умереть или останетесь искалеченной на всю жизнь. Будьте уверены, ничего хорошего не выйдет, боль будет невыносимой, вас придется усыпить, а у меня нет всего необходимого, вы рискуете получить кровотечение, разрыв, прободение и оказаться в больнице, а что дальше – известно. В вашем случае я предпочту воздержаться. Мне не нужны неприятности. Надо было прийти раньше. По моему мнению, вам остается только готовиться к родам. Деньги я верну.

Будь что будет.

* * *

Даниэль скучал в Коэткидане, жалея, что выбрал пехотную школу. Если бы он предпочел артиллерию, то, по крайней мере, сменил бы обстановку, увидел новые лица, посмотрел бы другую страну, но здесь, в этой Бретани, где испокон веку ничего не менялось, в грязном лагере с нелепой дисциплиной, отрезанном от мира, он понапрасну терял время, не учился ничему, чего уже бы не знал, каждый день повторял одни и те же бессмысленные движения, не общался по душам с однокурсниками – говорить с ними было не о чем, их ответы он знал заранее. От этого однообразия он закостенел, словно тридцать лет прослужил в забытом гарнизоне и врос корнями в эту топкую землю. Даниэль пошел в армию, чтобы действовать, сражаться за свою страну, а не плесневеть в собственном соку и распоряжаться техникой и амуницией, он разочаровался, ему осточертела ежедневная обязанность проверять количество боеприпасов в соседнем гарнизоне и пить пиво по вечерам в компании сослуживцев. Каждые три месяца ворота лагеря открывались для недельного отпуска, и после гонки с препятствиями, чтобы успеть на ночной поезд до Ренна, он прибывал на рассвете на вокзал Монпарнас, шел до бульвара Бон-Нувель ради удовольствия прогуляться пешком по Парижу, покупал круассаны и встречался с Мари в ее квартире.

В первый раз его удивила старомодная обстановка, но в следующий отпуск он обнаружил, что Мари все выкрасила в белый цвет, а в гостиной стоит мольберт с картиной, накрытой белой простыней. Он спросил, Что это?

– Ничего.

Когда Мари интересовалась, чем он занимается, он уклончиво отвечал, Армия – это школа терпения, они делают все, чтобы испытать нас и лишить иллюзий, мы часами зубрим теорию и повторяем довоенные упражнения, наше начальство застряло в тридцать девятом году. Она долго на него смотрела, Терпеть не могу бритых волос, стрижка у тебя ужасная.

В первый же вечер она потащила его в подвальный клуб на улице Дофин. Перед входом прошептала ему на ухо, Прошу, не говори никому, что ты военный. Толпа молодежи благоговейно слушала вибрафониста, который исполнял головокружительный номер с четырьмя молоточками, затем музыку подхватил джазовый оркестр и стал аккомпанировать с оглушительным грохотом. Какая-то женщина замахала Мари, Мы тебе заняли место. Ее соседи подвинулись, чтобы Даниэль мог сесть, Мари их представила, но шум стоял такой, что он ничего не услышал. Он удивился, что она обнимается с этими незнакомцами, хохочет во весь голос над тем, что не трогает его, говорит о загадочных друзьях, называя их по имени, словно наводя тайные мостики, и курит без остановки ментоловые сигареты, ему было тошно от этой мерзкой музыки, если ее можно назвать музыкой, он чувствовал себя чужим в этом прокуренном подвале, но Мари так сияла и так восторгалась концертом, что он смирился. Она взяла его за руку, Знаешь, это был любимый клуб Тома, он приходил сюда каждый вечер, всех знал, и все его обожали.