Марти осушил второй стакан, чувствуя нечто среднее между опьянением и отупением, – в нормальном состоянии он никогда бы не сказал, Ладно, идем, хотя слабо верится, что она на уровне. Марш-бросок до квартиры Магали привел его в чувство, он изучил ее живопись, просмотрев все картины, Да, неплохо, что-то в них есть, и нерв, и довольно оригинально, никто бы не подумал, что это ты написала, но я не могу рисковать – ни одна галерея не выставляет женщин.

– Ты, случайно, не женоненавистник, Марти?

– Как тебе в голову такое пришло? Но я коммерсант, а коллекционеры не покупают картин, написанных женщиной, тут я ничего не могу поделать, и для мужчин-то все чудовищно сложно – вот ты сама много художниц знаешь? Можешь назвать хоть одну?.. Ну вот!

Марти ушел, оставив их в растерянности, и в следующие дни обошел всех художников, которых уже выставлял или которых высоко оценивал, но они либо отказывались, либо их успели нанять другие галереи.

Приближался конец месяца. Марти хотел все бросить и уехать в отпуск, но ему не хватало денег, и он решил, К черту, пропадать так пропадать! Он принялся обходить все подвальные клубы на Сен-Жермен. В «Старой голубятне» он наконец обнаружил Магали и Мари, Ага, вы здесь! Что пьете, девушки? Знаешь, Магали, я тут подумал, у тебя интересные работы, надо их показать, пойти на риск, если этого не сделаю я, то кто? Так что по рукам. Откроемся третьего в шесть вечера. Но с организацией придется постараться…

Мари решила помочь Магали подготовить выставку, взяла на себя коктейль на вернисаже, печать афиш, договорилась о скидке с багетчиком, внесла аванс за половину счетов, затем оплатила их все, потому что у Магали не было ни гроша, Вернешь деньги, когда продашь свои картины. Пока Магали заканчивала еще два полотна, Мари перевезла картины, помогла их развесить, расклеила афиши по витринам окрестных кафе и магазинов, чьи владельцы не возражали.

Их усилия были вознаграждены – вернисаж прошел с успехом, в галерее толпился народ, буфет опустошили в два счета, пришли все друзья и восторгались картинами, горячо хвалили за силу духа и смелость, сравнивая с великими художниками. Американец в круглых очках и с волосами, собранными в хвост, бесконечно долго разглядывал каждое полотно, молитвенно сложив ладони, и в конце концов воскликнул, You’re a genius! Лестно, конечно, но Марти этого было мало – никто не поинтересовался ценой картин, которая, кстати, была невелика. Никто их не купил. И в прессе не появилось ни одной статьи, потому что ни один журналист не соизволил прийти и открыть живопись неизвестной художницы, которая так неизвестной и осталась.

За четыре года, минувшие со смерти брата, можно было по пальцам одной руки пересчитать те недели, когда Мари пропустила свидание с ним. В отличие от большинства людей, которые боятся кладбищ и считают их мрачными, ей нравилось встречаться там с Тома, и она помыслить не могла, чтобы оставить его одного в склепе. На этих пустынных аллеях быстро забывалось, что в нескольких метрах бурлит толпа. Сначала Мари заходила в цветочную лавку напротив входа – навещать брата нужно было непременно с букетом гербер или пионов, чтобы, зайдя в склеп, возложить цветы. Внутри она молчала, о себе не рассказывала – все равно он оттуда не услышит. Мари приходила, потому что для нее Тома был жив, в голове теснились тысячи эпизодов их общего прошлого, и, пока она будет воскрешать здесь эти воспоминания, Тома не исчезнет из этого мира. Она закрывала глаза, и к ней возвращались волшебные дни в Динаре, звучал их смех, и она чувствовала, что в это мгновение Тома рядом. Как раньше.

В этот вторник Мари думала, Я должна была помочь ему, я должна была понять, что он сдался, я одна могла его поддержать, но оказалась слепа. Тома, братик, почему ты ничего не сказал мне? Она глубоко вздохнула, Мне пора, вернусь на той неделе.