|
Жанна разложила на полке около пятидесяти номеров «Маяка». Они с Мадлен были членами литературного совета, который отбирал тексты, предлагаемые Ле Гоффом, и относились к своей роли очень серьезно, внимательно читали стихи и статьи для публикации, писали заметки, спорили, и Ле Гофф их слушал, потому что они воспринимали текст с точки зрения читателя, а не специалиста, и именно эта спонтанность, этот эклектизм приносили журналу успех – там находилось место и для новых авангардных течений, часто заумных и непонятных, и для более классических известных поэтов. Это, безусловно, стало лучшей инвестицией Жанны, – разумеется, она тратила деньги, каждый год выписывая чек, чтобы пополнить кассу, но это было ничтожно мало по сравнению с прибылью. Когда они ужинали у друзей, встречали знакомых или приходили на коктейли в Динаре, о чем заходил разговор? О банке? Никогда. О доме шампанского? Изредка. Все говорили с ними о «Маяке», поздравляли с тем, что они щедрые и неутомимые меценаты, благодаря которым можно узнать новые имена или заново открыть старые, читать всех этих иностранных писателей – японских, сенегальских или чилийских, – о которых иначе никогда бы не услышали и которые теперь стали знаменитыми. К тому же был один верный признак: крупные издатели наперебой предлагали приобрести журнал и были готовы платить умопомрачительные суммы за это убыточное предприятие. Однажды Морис дрогнул, услышав цену, но Жанна ответила однозначно, Ни за что! Скажи им, что если я захочу, то сама его куплю. Морис так и не понял, почему такое значение придают журналу со смехотворным оборотом, в то время как оборот его банка был колоссальным. Он полистал последний номер, прочел стихи какого-то португальского поэта, на редкость занудные. Он не любил поэзию, ладно еще когда стихи положены на музыку, как у Шарля Трене или Эдит Пиаф, это приятно, но без мелодии чего-то не хватает, а может, он сам не очень восприимчив. Он поискал номер, посвященный Тома, взял в руки. Так получилось, что у него не нашлось времени или желания его прочесть. Тома – причина его бед, семейного разлада. Если бы он предвидел катастрофу, он бы плюнул, и этот дурачок сделал бы карьеру «про́клятого поэта» в Сен-Жермен-де-Пре. И все-таки нет, это было бы глупо и малодушно и противоречило бы тому, во что Морис всегда верил. Мужчин воспитывают не так, как девушек.
Морис уселся в кресло, прочитал вводную статью, написанную Эженом Ле Гоффом, где тот возносил стихи Тома до небес, – удивительно, как это он их разгадал и объяснил… А вдруг Тома действительно был гением? А сам Морис промахнулся по всем статьям? А вдруг сын стал проклятием отца? Морис взял сигарету и начал читать «Кем я был, пока не узнал тебя?». Тут в библиотеку зашла Жанна, Ты с ума сошел, Морис, тебя и на две минуты нельзя оставить, чтобы ты не наделал глупостей, – ты бы еще сигару закурил. Немедленно потуши сигарету. Морис раздавил сигарету в пепельнице, Я читаю стихи Тома, никогда их не читал. Неплохо, весьма неплохо.
Ясным и теплым рождественским днем Даниэль, Мари и Тома вышли из такси, которое привезло их к владениям Вирелей в Сен-Море, у каждого – две сетки с подарками; они заметили Мадлен и Янсена, которые шли пешком, тоже с подарками. Им открыла Жанна. Последовали объятия, восклицания, восторги по поводу чудесной погоды, рождественских подарков и радости, которую они принесут, Представляешь, что опять учудил твой отец? – спросила Жанна. Только что этот сударь прикурил ментоловую сигарету, я ему все высказала, и он извинился. Главное, ничего ему не спускать, даже сегодня, доктор категорически запретил табак и алкоголь. Они зашли в дом, сняли верхнюю одежду и направились в гостиную, чтобы положить подарки под елку. Мари проследовала в бильярдную и подошла к камину, где в кресле времен Людовика XIII сидел отец; его рука свисала с подлокотника, номер «Маяка» лежал рядом на ковре. |
