– Думаю, эту страницу пора перевернуть, поехали к нему в больницу.

– Я никогда не прощу его, я по-прежнему очень зла за то, что он сделал с Тома. Пятнадцать лет прошло, а все было будто бы вчера, я ничего не забыла.

Через несколько дней Даниэль отправился в лечебницу недалеко от Версаля. Морис Вирель сидел на скамейке в парке, закрыв глаза, и грелся под бледными лучами декабрьского солнца. Даниэль забыл, сколько же они не виделись – целую вечность. Прошло уже четыре года с тех пор, как Морис пришел к начальной школе на улице Кюжа, чтобы увидеть Мари, а та наотрез отказалась мириться. Сегодня это был обрюзгший мужчина с седыми всклоченными волосами, в тесной рубашке с открытым воротом, из которого выпирала шея, пуговицы пиджака еле сходились на животе, деревянная трость валялась на земле. Даниэль присел рядом. Через некоторое время Морис приоткрыл глаза, Даниэль! Я не слышал, как ты подошел, рад тебя видеть. Он выпрямился, тяжело дыша, Видишь, во что я превратился? Старость, как говорится, не радость. Надо сказать, что я упорно делал все, чего делать не следует, слишком много пил, ел и курил, набрал двадцать лишних кило и все никак не могу их скинуть. И вот результат: зашкаливает холестерин и давление. А здесь дерут целое состояние за два листочка салата в полдень и еще два вечером плюс стакан минеральной воды. Но хуже всего велосипед, два раза по полчаса, представляешь? Мне на него забраться – как на Эверест залезть. Лучше расскажи о себе, кем ты работаешь? Твои родители держат нас в курсе последних новостей. Как там в Алжире? Говорят, настоящая заваруха. Знаешь, все это мне глубоко до лампочки… Признайся, как ты терпишь мою дочь? Она – мое единственное достижение, так же невыносима, как я сам. А ведь я сказал ей, что раскаиваюсь, я искренне просил прощения, но ей плевать. И она, без сомнения, права. Если бы все повторилось, я бы действовал точно так же. Это же было ради него, понимаешь? Ты хорошо знал Тома, помнишь ведь, каким он был воробышком, ну, может, дроздом, я хотел сделать из него мужчину, но не сумел. А сейчас, когда мне осталось совсем немного, я больше всего жалею, что так и не познакомился с внуком, так и не узнал, какой он, о чем думает, в кого пошел.

– Ну, он своеобразный мальчик, Мари воспитывает его на свой манер, и, если не считать орфографии, учится он неплохо. Сначала я не мог принять его имя, у меня ушли годы, чтобы привыкнуть, я постоянно делал над собой усилие. Вот только на прошлой неделе я читал на диване, Мари его позвала, и я обернулся – подумал, что увижу Тома, настоящего. Видимо, он всегда будет рядом, до конца наших дней. А еще наш сын довольно упрямый и своевольный, но это наверняка семейное. Я постараюсь помирить вас с Мари.

– Ничего у тебя не выйдет. Увы.

За ужином Даниэль слушал, как Мари рассказывает о встрече с давней подругой Магали, которая внезапно исчезла после гибели возлюбленного в Индокитае и теперь, спустя десять лет, появилась уже как жена торговца обувью из Перигё и мать троих детей. Мари поинтересовалась, когда та заберет картины, которые так и хранятся у нее после провалившейся выставки, Магали ответила, Картины? Быть того не может! Ты оставила у себя эту жуткую мазню? Выбрось ее на помойку. Нет, ну ты представляешь? – с возмущением восклицала Мари. Я еле дотащила на своем горбу тридцать пять полотен, упаковала, аккуратно сложила в комнате, где они занимают черт знает сколько места, и ни слова благодарности! Я могу их выбросить! Ну вы видали, а?..

– Днем я заезжал к твоему отцу в клинику, где он проходит реабилитацию, – сообщил Даниэль.