Воцарилось бесконечное молчание. Тома ушел почти пятнадцать лет назад, но по-прежнему был здесь, Раз уж мы об этом заговорили, должна признаться, что две вещи до сих пор у меня поперек горла: во-первых, то, что меня не упомянули в истории про Тома, когда «Маяк» выпустил о нем специальный номер, хотя именно мне он посвящал стихи, – ни слова, вообще ничего, и я почувствовала себя униженной, а во-вторых, мне так и не вернули тексты, которые я тебе отдала, хотя ты обещал.

– Я этим займусь, – сказал Даниэль с ободряющей улыбкой человека, который скрывает тревогу.

Он был уверен, что Мари снова воспротивится, пусть даже со дня выпуска того злополучного спецномера прошло двенадцать лет. Арлена оставалась в их семье запретной темой, ее имя не упоминалось, даже когда они приглашали лицейских друзей на ужин и вспоминали бывших одноклассников. Может, обида уже поутихла, думал Даниэль, лежа в постели рядом с мирно спящей Мари, и ей будет все равно, хотя очень сомнительно. И тут в ночи забрезжил слабый огонек, робкий и неуверенный.

Две недели назад во время семейного обеда Мадлен упомянула о проблемах «Маяка», который сдавал позиции из-за конкуренции с более современными журналами, да и сам Ле Гофф уделял ему меньше внимания из-за заседаний в Академии и своих литературных салонов. Нужна свежая кровь, объяснила Мадлен, нужно дать место другим художественным формам и общественным наукам, идти в ногу со временем, обновить стареющую редакцию, журнал теряет читателей каждый квартал, мы с Жанной завалены работой и не справляемся, а вы, молодежь, не хотите ли нам помочь? Но у нового поколения хватало своих забот, не было ни времени, ни желания читать последние номера, и вообще оно считало, что издавать такой журнал – это подвижничество и удел тех, кому больше нечем заняться.

Даниэль позвонил матери, Я обдумал то, что ты сказала о журнале, и у меня появилась мысль: почему бы не вернуться к истокам? Можно издать памятный выпуск о Тома через пятнадцать лет после его смерти, чтобы расшевелить аудиторию, – поговорить о том, каким человеком он был, расспросить одноклассников, какие воспоминания они сохранили, как относятся к его поэзии сегодня, я могу составить список, у кого взять интервью.

– Прекрасная идея, – сказала Мадлен. – Я позвоню Ле Гоффу и поговорю с ним.

Сложнее всего оказалось свести Ле Гоффа и Арлену, словно это были министры с перегруженным расписанием и целым ворохом непредвиденного и срочного. На неделе Арлена никак не могла освободиться, каждый день был забит под завязку, она выходила из дома в семь тридцать, чтобы отвести Лорана в школу, и редко возвращалась раньше восьми вечера, забрав сына у бабушки. На носу была следующая поездка в Сахару, объем работы зашкаливал, единственными свободными днями были выходные, точнее, воскресенье, но оба выходных оказались заняты у академика, который давно согласился участвовать в литературных салонах в провинции и отменить это не мог – его ждали, и он не хотел огорчать читателей. Даниэль с тревогой считал дни до второго апреля, даты отъезда Арлены в Алжир, но, позвонив ей, он почувствовал, что ее голос изменился, стал резким. Что-то случилось? – встревожился он.

– Меня обскакал выпускник Политеха, который пришел на шесть лет позже меня, и все считают, что это нормально. Я всю неделю свободна, как ветер.

На следующий день Даниэль поехал с Арленой к Эжену Ле Гоффу в Батиньоль, тот уселся напротив гостьи и принялся набрасывать заметки в блокноте, Полагаю, вы хорошо знали Тома?

Арлена помолчала, словно ей было трудно собраться с мыслями, и начала рассказывать их историю, Мы вчетвером были неразлучны, как братья и сестры, мы очень любили друг друга, но по-детски, а потом была война… Мы росли, не понимая, что меняемся, я всегда смотрела на Тома как на брата, а не как на возлюбленного, я была слишком молода, чтобы понять… Так трудно сказать человеку, который вас любит, что вы его не любите… а любите другого.