– Ты сама будешь готовить?

– Жаркое с картошкой фри, это не так уж сложно, на закуску устрицы, продавец их откроет, а на десерт закажу пирог из кондитерской в Лонжюмо. Еще надо купить вино. Что пьет Тома?

– Кажется, горячий шоколад.

В назначенный час Даниэль и Тома пришли с великолепным букетом алых роз, его пришлось разделить на две вазы, и остались еще десять, которые Арлена поставила на стол. В этот день многое случилось в первый раз.

В первый раз Тома приехал в Брюйер, Это настоящая деревня. Я показал ему свою комнату, дом и сад, Ну как тебе? Он не ответил. Они выпили аперитив в гостиной, мама наготовила закусок на целый полк, но предупредила, чтобы мы не наедались. Даниэль спросил, как я провел каникулы. Несколько раз сходили в кино с Тома, ответил я.

– В юности я обожал кино, не был там целую вечность. Может, сходим в следующее воскресенье?

– Да, было бы здорово, – отозвалась мать.

Наверное, они ждали, что мы захлопаем в ладоши, но мы промолчали. Тома допил апельсиновый сок, посмотрел на отца, Кстати, я тебя еще не спросил, помогло тебе лечение в Женеве? Даниэль, кажется, удивился, взглянул на Арлену, затем на сына, А ты не заметил? Теперь я хожу без палки.

В первый раз мы обедали вчетвером дома, а не в ресторане, без протокола, словно таких семейных обедов были уже сотни. Почти нормальная семья. За этим столом, в этой столовой мы все, должно быть, чувствовали одно и то же – мы не понимали, близкие мы люди или нет, любим ли друг друга или все это иллюзия, спектакль, который мы разыгрываем для отвода глаз. Когда мама внесла дымящееся жаркое, Даниэль встал, Погоди, я сам. Он вел себя как настоящий хозяин дома, Замечательно, прожарилось очень хорошо. Нарезал каждому по два ломтика. Мне много не клади, попросила мать.

– Я не люблю мясо, мне только картошку, – сказал Тома.

– Ну и зря, отличное мясо, – заметил Даниэль.

Мы принялись за это отличное мясо, дегустируя его с видом знатоков, кроме Тома, который жевал ломтики картошки фри, а затем повисла тишина. Не та тишина, которая наступает после вкусного жаркого, когда мы думаем, не положить ли всем по четвертому куску, а себе взять пятый, – нет, это было тягостное молчание, означавшее, что говорить больше не о чем. И тут мама откинулась на спинку стула, Дети, мы должны кое-что вам сказать. Я посмотрел на нее, Тома продолжал жевать. Может, послушаешь? – сказал Даниэль. Тома наколол ломтик на вилку, положил вилку на тарелку и уставился на маму, та улыбнулась ему и набрала в грудь воздуха, Так вот, мы с Даниэлем уже давно думаем, что было бы хорошо жить вместе, одной семьей. В прошлом мы пережили много горестей и бед, от которых до сих пор больно, поэтому решили думать о завтрашнем дне. Тома, вы с отцом пережили страшную трагедию, забыть о ней нельзя, но можно оправиться и попробовать жить дальше. В юности я хорошо знала твою маму, я бы с удовольствием о ней рассказала, если захочешь. Мы с Даниэлем знакомы с самого детства. Это старая история, мы расстались против воли, потом снова встретились и поняли, что хотим быть вместе. А вы, мальчики, к счастью, хорошо ладите, и мы подумали, что пора двигаться вперед, представить общее будущее, чтобы в нашей жизни были свет и счастье. Но мы ничего не сделаем без вас. Мы пойдем дальше только с вашего согласия, мы ничего вам не навязываем – если эта идея вам не нравится, если вы против нашего союза, что ж, оставим все как есть.

Мама по очереди оглядела нас, Тома поднес к губам вилку с забытой картошкой, пожевал, обреченно пожал плечами. Она ждала, когда мы выскажемся, но в голове было на редкость пусто. Мне ли решать такие вещи? Меня удивило не то, что она открыто признала их связь, а то, что сразу предложила жить вместе… Ну, Лоран, что ты об этом думаешь? – спросила мать.