Одетта тщательно взвесила за и против. За – это справедливость: она наконец-то избавится от невыносимого груза. Вроде исповеди. Против – ответные меры. А они будут, можно не сомневаться. У Арлены нелегкий характер, и она никогда не простит, что сестра ее выдала. Жизнь станет сложнее. Некому будет проверять уроки и помогать с домашними заданиями. С другой стороны – сушеные бананы. И вопиющая несправедливость, что у одной они есть, а у другой нет. Почему? И почему сестра не хочет делиться? Это меняло все. Крупица несправедливости, которая переводит ход истории на другие рельсы. Одетта задумалась.

За – два пункта, против – один.

Одетта собрала в кулак все свое мужество, сколько ни есть. Пошла к матери на кухню, долго мялась и улыбалась, пока та обжаривала макаронные ракушки и брюкву со вчерашними кусочками рыбы, и вдруг, словно парашютист, ныряющий в пустоту, сомневаясь, что парашют раскроется, выложила все. Одним духом. Как Арлена купила настоящую открытку, чтобы изготовить фальшивую, подделала почерк отца, чтобы мать оставила ее в школе до аттестата, как выбрала открытку с Генрихом IV на Новом мосту, решив, что это отличный ход, как специально делала те же ошибки, что и на открытке, которую отец прислал из Шарлевиль-Мезьера. Потрясенная Ирен не верила своим ушам. Это невообразимо. Одна из этих девочек – чудовище. Или обе. Как сестры Папен. Она устремилась в столовую, Это правда, то, что рассказала Одетта? Ты подделала письмо отца?

Арлена побелела, она была ошарашена тем, что ее разоблачили, и возмущена предательством Одетты, Что? Она чокнулась! – лепетала Арлена снова и снова, пока мать надвигалась на нее, а Одетта за ее спиной не унималась, Честное слово! Она написала это при мне, на этом самом столе. Зачем мне врать? И почему папа подумал только о ней, а не обо мне или о тебе? Последний аргумент убедил Ирен, Да, это верно! Она не знала, как реагировать, в голове был полный кавардак. Ее напугала волна гнева, которая поднялась внутри, она никогда не била дочерей, она поклялась, что никогда не станет такой, как Вивиан, которая распускала руки. Но ведь нельзя оставить это безнаказанным. Ирен пыталась сообразить, как правильно себя повести, но не могла двинуться с места, ноги окаменели. Как ее дочь могла так поступить? Ирен чувствовала себя замаранной, словно вывалялась в грязи. Мало ей несчастий? Арлена вскочила, кинулась на Одетту, ударила ее изо всех сил, сестры покатились по полу, сцепившись, как кошки, Ирен крикнула, Хватит! Вы меня слышите? Хватит! Старшая победила. Ирен, забыв свои высокие принципы, принялась хлестать по щекам Арлену – та защищалась как могла, прячась за Одетту, которой тоже досталась оплеуха, потом забилась под стол. Ирен выплеснула все, что накопилось, – боль, отвращение, ужас, бессилие, злость из-за предательства дочери, предательства Жоржа, злость на эту подлую войну, разбившую их жизни. Иссякнув, она остановилась, а Арлена вся сжалась, уклоняясь от ударов.

– Больше никакой школы, дорогая моя. Завтра я пойду к начальнице, и ты станешь помощницей в отделе перчаток и шляп, нравится тебе это или нет.

– Я не пойду туда работать! Папа поможет мне, потому что он меня любит, он тебе не позволит испортить мне жизнь, я не хочу продавать перчатки и шляпы.