Слова эти заставили Ника задуматься. Он притих, перестал трогать на себе то одно, то другое. Он сидел в позе размышления. Ага. И он покачал головой.

– Нет, парень этот кинобизнесом занимается, а значит, может без труда в любую минуту заполучить любую бабу. А для Линды он, видать, кое‑что задумал.

– Я тоже кое‑что задумал, – сказал Раджи. Ник опять покачал головой.

– «Цыпорама» эта – дело дохлое, и ты это знаешь. Задействовать Майкла? Но он сам говорил мне, что фирма его теперь едва ли этим заинтересуется. В лучшем случае запишут си‑ди‑диск и отвалят.

– Майкл – симпатяга. Я могу поговорить с ним.

– Радж, решения принимает не Майкл. А он лишь симпатяга, и больше ничего. – Ник облокотился о стол, подавшись вперед. – Чили Палмер – человек со связями. Он молоток. Картины его – дерьмо, но так или иначе он их снимает, вот про это я и говорю. Он умеет доводить дело до конца.

Если для Линды он что‑то задумал, вознамерился сделать из нее звезду, то шансов у него больше, чем у тебя с твоими «цыпочками».

Поразительно, каким другим он сейчас выглядел: еще недавно он чуть не плакал, а сейчас говорил твердо и веско. Раджи слушал.

Ник говорил:

– Линда подписывала контракт с «Кар‑У‑Сель‑увеселением», не с «Цыпочками интернешнл», не с «Цыпорамой», не с иными птичками. С нами, друг мой. А в контракте значится, что с любой ее сделки, через адвоката ли, через третье ли лицо, мы получаем двадцать пять процентов на круг.

– Иными словами, мы сидим сложа руки и ждем, что будет.

– Вот‑вот, – закивал Ник. – Если дело с ней выгорит, мы получим нашу долю. Не выгорит – мы ни при чем.

Элиот ждал в кабинете Раджи, стоя возле окна во всю стену. Чтобы увидеть сбоку пляж и океан, надо было прижаться к стеклу. Зато непосредственно внизу открывался вид на Уилшир‑бульвар. Помножив восемнадцать на десять, он прикинул, что, если упасть отсюда, высота будет почти двести футов.

Тот тип в отеле Гонолулу упал с высоты футов сто, и казалось, что лететь он будет вечно. Тип этот был его соседом в самолете. Общительный, дружелюбный, он охотно болтал, задавал вопросы.

Элиот впервые летел на американский Самоа на поиски отца, который, устав жить в США, вернулся на родину. Тот тип в самолете спросил, на Самоа ли он родился. Нет, родился в Торренсе. Не военный ли он? Нет. Но отец его служил в военно‑морских силах, он с Самоа приплыл в Лос‑Анджелес, где и познакомился с мамой. Мама тоже с Самоа? Нет, она цветная, квартеронка. Колледж? Элиот сказал, что посещал Джорданскую среднюю школу в Лонг‑Бич, но бросил и сейчас работает в Сан‑Педро на верфи. «Как большой, да?» – сказал тот тип. Как прикажете реагировать на такое замечание? В Гонолулу Элиоту предстояло как‑то убить три часа до его рейса, и тип пригласил его к себе в отель отдохнуть и выпить. Уже в номере Элиоту захотелось пописать. Тип тот проводил его в ванную и смотрел на него, приговаривая: «Действительно – совсем, совсем большой». Элиот уже и раньше заподозрил неладное – так ласково и чуть слащаво тот говорил, хотя выглядел он как человек деловой. Они вернулись в гостиную, и тип сказал: «Дай мне еще раз взглянуть, и я угощу тебя коктейлем», и голос его звучал слащавее прежнего. Элиот ответил, что спешит, а тот сказал: «Испугался такого крошки, как я? Да ты, мальчик мой дорогой, можешь замучить меня до смерти этой своей змеюкой у тебя в трусах». Элиот опять повторил, что должен идти, но из любопытства ли или уж не знаю почему еще, но остался, не ушел – ведь было ему тогда всего семнадцать. Он стоял и слушал, как тип тот говорил: «Не надо смущаться. Ведь ты отлично знал, зачем я пригласил тебя, правда же? – Голос его звучал теперь еще ласковее, он почти мурлыкал: – Так перестань стесняться, давай будем честными друг с другом».