Сейчас, ей казалось, она вправе требовать ответа. Да и мальчишки, как ни странно, не возражали. Ее бледное перекошенное лицо и растрепанные волосы произвели впечатление даже на них, как бы ни хотелось им выглядеть закаленными жизнью циниками.

– Давайте, – сказал Ойхо, – перекусим. Заодно и переговорим.

И первым сел в траву.

Когда несколько часов назад они бодро шагали по дороге, вьющейся между полей, насыпной и плотно утоптанной, как будто взгорбком своим приподнятой над плоской землей, подталкивающей колеса – катиться, а ноги – шагать, свежий ветер овевал их разгоряченные лица и щиколотки. Сейчас же, прикасаясь к сухой горячей обувной коже, ступня сама себе казалась распухшей, распаренной губкой, освежеванным куском мяса. Опустив голову, Имоджин решительно разулась.

– Ты после в них ногу не впихнешь! – запротестовал Ойхо. – А без них будет медленнее.

– Но согласись, – сказал рыжий близнец, перехватив его взгляд, – что идея здравая.

И сделал то же самое. Ойхо только губы поджал. То, что тут происходило, выводило ситуацию за рамки предписанного им плана. И, вероятно, он уже жалел, что они взяли с собой девчонку. Куда веселее было бы после похваляться перед нею, когда в тереме погашены все основные огни, в ее спальне, назначенной штабом еще в те времена, когда Имоджин было семь.

– Здесь не следует задерживаться дотемна, – буркнул он. – На пути ни в ту, ни в другую сторону.

Еще час назад Имоджин буквально умирала с голоду.

Теперь ей и кусок не лез в горло, а запах лука заставлял внутренности скручиваться в спазматический клубок. С трудом ей удалось протолкнуть в желудок немного хлебного мякиша. Пятачок солнечной травы, на котором они сидели, казался слишком маленьким, а черные стены леса с обеих сторон – чересчур высоки, и девочке приходилось бороться с ощущением, что ребята уселись в аккурат на полосе меж двумя враждебными армиями. Неужели близнецы настолько слепы?

– Там, – спросил Ким, – и вправду есть что‑то?

Повисла пауза, в течение которой Имоджин пыталась пропихнуть кусок сквозь судорожно сжавшееся горло и сообразить, как объяснить им, что дело как раз в том, что в лесу вовсе никого нет. Однако ко времени, когда ей это удалось, она уже не была в этом столь уверена. Вспомнилось ощущение пристального недоброго взгляда, пытаясь отследить источник которого она напрягала глаза до боли, но в результате обнаружила, что никто не таится ни в густых зарослях, ни под поваленным стволом, ни среди корней, откуда Имоджин уже почти ожидала увидеть пару зеленых или красных огоньков. Как будто в ответ на стремительные повороты ее головы в попытке разглядеть ускользавшее оно снова и снова перемещалось, прячась за ее плечом и обманчивым движением дразня боковое зрение. И ощущение этого незримого присутствия было тяжелее, чем прочее все.

– Да, – сказала она сухо.

Поднявшись на ноги, Имоджин с внезапным раздражением отряхнула крошки с подола. Попутно обнаружилось, что оборвались и вылезли нитки вышивки на узорчатой кайме. Хотя платье было старое – никакое другое она в здравом уме не надела бы ни в лес, ни на рыбалку! – поврежденная вышивка огорчила ее, потому что была плодом ее собственного напряженного труда под присмотром бдительной Агари. Преодолевая тяжелый жаркий воздух, еще более сгущенный тишиной, ребята вновь двинулись в путь.

– Почему тогда вовсе не извести этот лес, вместе со всем злом, в нем живущим? – неожиданно спросила Имоджин, семеня следом за братьями. И никто не спросил ее, почему она так твердо знает, что это – зло.

– Не все так просто, – ответил Ким, как только после непродолжительного молчания выяснилось, что говорить придется ему.