– Тогда лови задачу.

– Всегда готова. Что нужно, шеф?

– Смени пароль доступа к нашему электронному ящику.

Она не стала задавать глупого вопроса «зачем», она задала умный:

– Когда сменю, сообщить вам?

– Ни в коем разе, – остерег я ее. – Только тогда, когда слезно об этом попрошу. Ты меня поняла?

– Поняла, шеф. Что‑нибудь еще?

– Еще?.. Пожалуй, да. Ну‑ка запиши куда‑нибудь одну вещь.

– Готова.

Я продиктовал:

– Fair is foul, and foul is fair.

И услышал, как Лера защелкала по пипкам клавиатуры.

– Записала, шеф, – доложила она через секунду. – «Прекрасное печально, а печальное прекрасно». Что это?

– Возглас ведьм из первого акта «Макбета» Шекспира. Но я бы перевел так: «Зло есть добро, добро есть зло». Или: «Зло не всегда Зло, а Добро не всегда Добро». Так, я думаю, будет даже поточнее.

– Нет худа без добра, – переиначила на свой лад Лера. И не успел я подумать, что устами младенца глаголет истина, как она полюбопытствовала: – А зачем вам эта банальность, шеф?

– Надо, – лаконично ответил я, не собираясь ничего объяснять, но она обиженно хмыкнула, и мое сердце дрогнуло. – Как‑нибудь потом напомнишь, и я над этой, как ты сказала, банальностью поразмышляю. Видишь ли, детка, я люблю на досуге поразмышлять о природе вещей.

– Ага, я это заметила.

– Осуждаешь?

– Что вы! Напротив. В наше время всякий размышляющий человек достоин восхищения. Особенно если предметом его размышлений является нечто совсем‑совсем отвлеченное.

Насчет «человека» она, конечно, ошибалась. И по поводу абстрактности идеи о взаимопроникновении Добра и Зла – тоже. Я, к примеру, тем только исключительно и занимаюсь, что изо дня в день ищу именно практическое равновесие между Добром и Злом. Не пустой прихоти ради. Просто такое равновесие единственно и полагаю Справедливостью. А Справедливость – это как раз то, что меня греет.

Словом, Лера промахнулась дважды. Но тем не менее я почему‑то именно в ту минуту решил выписать ей премию. Странно, но факт. Видимо, как и всякий прочий начальник, я падок на грубую лесть.

ГЛАВА 8

По приезде случился облом – ведьмы дома не оказалось. Поцеловав замок, я слегка взгрустнул, но даже и не подумал отступать от намеченного плана. Решил дожидаться. Спустился во двор и устроился в засаде за перекошенным доминошным столом.

От скуки не умер.

Во‑первых, ждать пришлось недолго, а во‑вторых, во дворе творилось всякое.

Действительно, творилось.

И действительно всякое.

Затейливо матерящиеся работяги сковыривали почву, вгрызались в землю и сваривали ржавь безнадежных труб струей карбидовой вони. Туда‑сюда сновали озверевшие от избытка летней свободы дети. Их бабки, сбившись в стаю на лавке у песочницы, лузгали подсолнух и шушукались о видах на урожай. Кудлатая дворняга в бессмысленном и беспощадном порыве гоняла от дерева к дереву сразу двух кошек. Словом, жизнь во дворе кипела.

А тут еще и весьма колоритный мужичонка в старых джинсах и линялой рубашке, застегнутой на все пуговицы под самый кадык, выплыл на авансцену со стороны гаражей. Он осторожно, будто некую драгоценную реликвию, нес тривиальное ведро, из которого торчала банка соленых огурцов.

Домой идет, зацепился я за него взглядом. Придет, мазут отмоет, пяток котлет в организм забросит, двести накатит под наблюдаемые огурчики, дочку‑соплюшку – в макушку, сыну – пендель за разбитое окно и с чувством исполненного долга на диван. И в ящик. И уснет под няню Вику. Жена растолкает, застелет.