Борис пожал плечами, перевел взгляд на Ирину.

—    Говори, матушка-царица. Твое последнее слово.

—    Все мы знаем, — Ирина начала говорить спокойно, как и следует царице, — что крымская орда — жестокий бич в руках турок. Ныне сей бич поднят не на окраины наши, а бьет по спине державы. Те тысячи конников, о которых упреждал нас Мурат-Гирей, уж, видать, в черемисских пределах, а мы спорим о каких-то пяти тысчонках. Ежели в лесах заволжских пожар инородческий разольется, то потушить его во много крат дороже станет. Государь Федор Иванович повелел мне денег не жалеть. Посему храм на Кокшаге ставить каменный, а тот деревянный, который придумал князь воевода Иван Андреич, строить будем для инородцев. А ежели владыка на монастырь денег даст, куда как будет добро.

—    Так и запишем, — Ноготков взял перо и рядом с маленькой церквушкой в одну маковку пририсовал храм.

—    Настоятелем сего храма, матушка-царица, я мыслю послать отца Иоахима, как ты и советовала, — Иов поклонился Ирине.

—    Добро. Утварь для храма готова?

—    Иконописцы уже в деле. Образа будут на дереве в серебряных окладах, сосуды оловянные, серебряные, а для причастья един золотой. Свечи топленные из воска, литы тонко и толсто. Над алтарем буде икона Девы Мироносицы, паникадило медное, хоругви мастера изладят на месте.

—    Посады и слободка будут?—спросил Гагин-Великий, обратясь к Ноготкову.

—    Осадного жилья пока нет, слободку сделаем за _%ре-кой одну. Потому как покамест сидеть в осаде некому, и посадские жители не накоплены.

Решив кой-какие мелкие дела, советчики стали расходиться. Ешку митрополит взял с собой-. В сенях Ешка шепнул Иову:

—    Позволь, владыка, словцо царице молвить?

Чуткая Ирина просьбу услышала, убавила шаг, сказала:

—    Молви, подвижник.

—    Государыня-матушка. В крепости городничий должон быть. Нельзя ли на это место Звягу Воейкова посадить. Человек он боголюбивый...

—    И выпить не дурак, — добавил Васильчиков.

—    На , выпивку вы все люты, — Ирина усмехнулась.— А Звяга человек расторопный, ему в городничих самое место. Ты уж, Григорий Борисович, отпусти его. Дьяков, я чаю, у тебя в достатке.

—    И еще, матушка-царица, позволь слово молвить. Хоронится от царского гнева в тех местах русская добрая душа кузнец Илейка. А с ним человек сто народу. Они тоже убежали из разных мест либо от голодухи, либо от обид всяческих и бед. Их бы твоей царской волей простить да и приспособить для возведения крепости. А то они колотятся меж черемисами, татарами и нашими приставами. То и гляди недруги наши их к себе притянут...

—    Когда же тот кузнец государю нашему нагрешить успел?

—    Боже его упаси! Его вина перед покойным Иваном Васильевичем была, давний грех, лет, поди, десять тому.

—    Так покойный государь все вины своим недругам простил.

—    Он, может быть, и простил, а указ в Тайном приказе остался.

—    Скажи русским людям, пусть идут к городу безбоязненно. Князь Иван Андреич!

—    Я тут, государыня, — Ноготков подошел к царице.

—    Слышал, что отец Иоахим спрашивал?

—    От слова до слова.

—    Мы с государем надумали в те дикие места переселять людей наших, а уж кои там обретаются, их и бог велел к делам государевым привечать. Тебе, я чаю, там кузнецы будут зело надобны?

—    Как же, как же! Скажи, святой отец, тому Илейке, чтобы он немедля, как только я на Кокшаге сяду, ко мне приходил.