—    Как же, как же! Скажи, святой отец, тому Илейке, чтобы он немедля, как только я на Кокшаге сяду, ко мне приходил. Никому в обиду русских людей не дадим, так и скажи.

Перед летним Спасом во дворе Разрядного приказа собрались полки. Налегке выступал передовой полк князя

Гагина-Великого, Большая часть его ратников была уже на Волге. С нею Гагин-Великий стоял на вылазке в Сви-яжске. Места ему тут были зело знакомы, Гагин когда-то строил кокшайскую крепостишку и даже был там первым воеводой.

Над Москвой плескались колокольные звоны вослед пблку, уходившему в^#глухое Заволжье на возведение ново-городов, острогов, сторожек, дабы ставить там заслоны ногайцам, крымским ордам и султанским ратникам.

Воины с грустью смотрели на золоченые маковки церквей, крестились неистово:    придется ли еще раз увидеть

родную златоглавую Москву?

Рыдали у стремени жены стрельцов, герли воспаленные очи концами черных платков. Махали пухлыми ручками воеводские супружницы, тонко скулили в свои вязаные оторочки на рукавах невесты молодых воинов.

Воеводы скакали около полков на разгоряченных жеребцах, -свистели нагайки, разбивались заторы на узких_: кривых улочках слободок и посадов. Рати тронулись на далекую и неведомую Кокшагу.

Через две недели выступили полки большой и сторожевой. Они везли пушки, ядра, зелье, свинец и провиант А когда встала Волга, с двух сторон, от Нижнего Новгорода и от Казани, по свежему ледку потянулись обозы с каменьем, кирпичом и со сваями. Около саней бежали работные мужики, целовальники и лучшие посадские люди

Нижегородский обозный рукав вел сам воевода Данила Сабуров.

I

Топкай понимал — этот год для его рода будет трудным. Почти все здоровые мужчины в плену. Все зерно, в том числе и семена, забрали ногайцы. Стариков, женщин и детей Топкай увел на Манату; там на старом сельбище пришлось чинить полуразрушенные кудо, кое-как обустраивать жилье. Пока искали сохи, бороны, пока собирали по илемам семена, время для сева упустили. Зерно побросали в сухую землю, урожая ждать не приходилось. «Видно придется зиму голодать,— думал Топкай, и сердце его сжималось от предчувствия беды. —Конечно, мужчин в плену вечно держать не будут, к осени их Ярандай выгонит домой—чем такую ораву кормить? Охоты тоже не бу дет, запасов не сделаем, разве только бабы насушат грибов, наберут орехов и ягод. Какие это запасы! Как ни думай, все равно не миновать голодной зимы».

В опустевший илем на Кокшаге то и дело наведывались конные ногайцы и доглядчнки Ярандая. Они следили: не пришли ли русские строить город? Как-то в день поминовения усопших из плена прибежали двое парней, их тут же догнали, избили и увезли на раскорчевку снова. Топкай послал к Ярандаю Актугана, но хитрый и жадный сосед легко отговорился. Он сказал, -что пленных взял и держит Аббас, а он, Ярандай, только их кормит, но не может же он давать еду даром—пусть корчуют лес. А когда сотник отпустит мужиков, и для чего он их пленил—это Ярандаю неведомо. Он рад помочь соседу, но у ногайцев сила. И к тому же-яе один Топкай в беде. Аббас до сих пор берет пленных не только у него, но и в других лужаях.

Проклиная ногайцев и коварного соседа, Топкай стал ждать голодной осени и зимы.

* * *

С приходом нового царя, может, князьям и боярам стало легче, но не мужику. Люд по-прежнему метался по обнищавшей земле, народ искал места глухие, прибыльные, необжитые. Особенно влекла заволжская лесная сторона. Брели сюда люди многие: кто от хлебной скудости, кто от налогов и поборов, а чаще всего от княжеского да боярского непосильного гнета. А те, кто был грешен перед царем или перед богом, те и совсем забивались в недо-лазные места. Летом бродили беглые людишки по лесам мелкими ватагами, а зимой нужда заставляла сбиваться в большие станы под руку смелого.