Годунов сказал правду, Шуйские и Мстиславские множество раз пытались вредить Годунову и Ирине, а более всего Щелкаловым. Сначала пустили по Москве слух, что Борис Годунов уморил дочь царя. Дескать, пытался заменить ее при рождении сыном одного стрельца и при этом простудил, а подучил его тому дьяк Щелкалов. Потом у царя появилась некая жонка, которая якобы видела, как Ирина блудодействовала с младшим Щелкаловым, и оттого у нее пошли дети, а раньше, мол, не было. Царь жонке не поверил.

Были доносы о подготовке отравления государя, о заговорах против него Щелкаловых, но царь верил во всем жене и шурину.

—    Ну, говори, князь Андрей, — сказал царь, когда они остались одни.

—    Все знаем мы, государь наш милостивый, как ты любишь жену свою, голубицу Иринию Федоровну. Но ведомо стало нам — отныне она не жена тебе!

—    Чевой-то ты несешь, князь Андрей? А кто она?

—    Сосватана красавица наша за австрийского принца Ганса, и злодеи-Изменники токмо смерти твоей ждут.

—    Кем... сосватана?

—    Шуриным твоим, Борисом.

—    Да ты, князь, поди, врешь?!

—    Не вру. Вели позвать толмача из Посольского приказу Янку Заборовского. Он за дверьми стоит.

—    Веди.

Вошел Заборовский, упал на колени перед царем.

—    Говори, кто государыню сватал? — царь дышал отрывисто, говорил зло.

—    Двое было, государь, от Бориса Федоровича. Имен мне не сказали, но я толмачил их разговор в Вене. Видит бог, не вру, тому король свидетель.

—    Как было дело?

—    Сказывали послы слова Годунова: «Государь-де на ладан дышит, а царица-де— молодая, великолепная. И ежели принц стать мужем ее захочет — будет он на московском троне».

—    Король согласился?!

—    Он сказал: «Государь-де пока жив, но если умрет— шлите сватов».

—    Ирина о сем знает? — царь встал, оперся- на посох, подошел к Шуйскому.

—    Не ведаю. Однако, без ее согласия как же было можно...

—    Ну, князь Андрей, и ты, толмач, если солгали — обоих на плаху.

—    Верь, государь. Об этом не токмо нам, королю польскому Сизигмунду ведомо. Вся Европа об этом знает. Да и Москва. Только ты один в неведении.

После того, как князь и толмач вышли, царь оперся обеими руками на посох, склонил голову на кулаки, долго стоял в молчании. Потом крикнул:

—    Бориско! Где ты?

Годунов вошел в палату без страха, он и впрямь не знал, что его доверенные брали с собой толмача, и встреча с ним в переходе не взволновала его. За Годуновым вошла Ирина, и вслед за ней появился Спиридон. Он поравнялся с царицей, что-то зашептал ей на ухо. И тут царь вдруг поверил, что жена его давно путается с этим дьяком, и ревность, может быть впервые в жизни, больно хлестнула по сердцу.

—    Спирька, вор! — взвизгнул царь. — Пошел вон!

Щелкалов резко повернулся на каблуках, выскочил за

дверь. Ирина глянула в глаза мужа, ужаснулась. Они были округлены, и в них плескалась злость, какую не раз она видела у царя Ивана. Федор поднял посох над головой и, потрясая им, заплакал:

—    Блудня! Блудня! И ты иди вон. Я-то тебе верил, любил больше, чем себя, а ты...

—    Опомнись, государь! — Годунов подошел к Федору, хотел его подвести к креслу, но царь крикнул:

—    Изыди, сводник! Не тронь меня, поганый!

—    Да неужто ты меня к Спиридону приложить мог, Феденька? — Ирина тоже заплакала.