—    Невестушка прынцева. При живом-то муже, а? Вы бы сперва схоронили меня, а потом бы уж и сватов слали.

—    Кому ты поверил, государь! — Годунов силой усадил Федора. — Какие сваты, какие сводни?

—    Жену мою за прынца Ганса составал ты, Вельзевул черный!

—    Андрюшка — лжец, еще и не то мог сказать.

—    А толмач это сватовство толмачил. Вот на этом самом месте клялся в том он...

—    Погоди, государь! — Борис выскочил за дверь, велел догнать Шуйского и толмача и вернуть немедля. Возвратившись, задыхаясь, он проговорил: — Вот... сейчас... мы их... спросим, вот спросим.

Вскорости два стрельца ввели под руки Заборовского.

—    А князь?

—    Ушел, не дался князь. Мы и не посмели...

—    Ладно, идите. А ты, Янко, скажи, когда я тебя сва* тать посылал и кого?

—    Ты не посылал, да я и не сватал.

—    Что же ты, аспид, только что тут врал?!—царь вскочил с кресла, подбежал к перепуганному Заборовскому.—■ Или я ослышался?!

—    Сватали другие... Я только толмачил?

—    Кто другие? — Годунов задал вопрос нерешительно, с хрипотцой.

—    Имен они мне не сказали.

—    Ну и ну! — голос Бориса окреп. — Как же ты, толмач государева приказа, с какими-то проходимцами поехал в Вену?

—    Да не поехал я, Борис Федорович. Я уж в Вене был, уж домой собирался уезжать, вдруг посылают из дворца: «Королева-де послов не понимает, надо перетолмачить». Я пришел, они с королем уже говорили по-немецки сносно. Клянусь честью, послов я этих в Москве видывал, но поименно не знал. А они, ссылаясь на тебя, Борис Федорович, матушку-государыню за принца Ганса сватали.

—    Видишь, государь, до чего недруги мои дошли. За моей спиной каких-то пройдох послали, чтобы единым махом убрать меня, жену твою, да и тебя. Но, видит бог, я весь Посольский приказ подниму, сам в Вену съезжу, но узнаю, кто и кем туда был послан. А ты, государь, успокойся.

Ирина подошла к царю, обняла его, а он, как капризный ребенок, воскликнул:

—    А что он тебе на ухо шепчет, словно девке какой!

Убери его, Борис!

—    Федя, родной мой! Ты же сам просил его медведя для забавы поймать. Вот он мне и шепнул, что зверина готова.

—    Отчего тайно, на ушко?

—    Чтобы Борис не слышал. Знаешь, он такие забавы зело не любит.

А Годунов сурово добавил:

—    Спирьку уберу сегодня же. Обнаглел совсем. Да и дядю его пора долой.

Конечно же, никто в это утро, как и в последующие дни, об указе для Ноготкова не вспомнил.

I

Пока шло лето, пока было тепло, ногайцы жили спокойно, привычно, Черт-те чем питались, коней своих кормили травой, ветками, даже мхом, спали, где застанет ночь, и мурза Аталык об этом мало заботился. Но когда начались дожди, холода, когда кони всю траву вокруг Ярандаевых земель выглодали, начался ропот. Пришел сотник Аббас к Аталыку:

—    Ты знаешь, премудрый мурза, наши люди всю жизнь войной живут, а мы больше года на подножном корму топчемся. Воины твои сюда за добычей пришли, а им скоро покрышки от седел жевать придется. Уйдут они от нас. У Демерджи тоже ватажники бунтуют. Мы не посылаем их никуда, грабить не отпускаем, они уж желуди начали жрать.