—    До гостевания ли ныне, князь. Казанские татары

сызнова голову поднимают, черемиса, чуваша все им в рот глядят. Мало того, камские вотяки, башкиры, как и восемь лет назад, к ним пристать хотят. А теперь, когда грозный царь немощен, наследника нет, нам остается только на себя надеяться. Я бы и сей день к тебе приехать не удосужился, да получен из Москвы указ осмотреть все понизовые города и крепости и донести о их ладности либо худости.    .    V    .

—    Стало быть, в Казани снова беспокойно?

—    Казань-то стоит. Там у меня, почитай, полк, да у брата Богдана два. Казанцы в городе сидят смирно, а вот лесную черемису, камскую чудь волнуют. Посему Богдан поехал в Арске-крепости Гаврюшку Щекина проверить, в Лаишеве Степку Кайсарова посмотреть, в Тетюшах голова Невежа Оксаков, говорят, запил, в Олаторе князь Засекин заворовался. Мне велено у тебя побывать, потом кузьмо-демьянску крепость поглядеть. Говорят, плохо и медленно ее строят. По пути побываю в Чебоксари да кокшайский острог посмотрю. А потом, даст бог, и в Москву.

—    Так ты, стало, Богдана Юрьича не увидишь ныне?— спросил князь после второй чарки.

—    В Разрядном приказе велено встренуться,— Сабуров выпил тоже.

—    Кланяйся ему моим земным поклоном. И попрошу тебя, Данилушка, пусть он Степку Кайсарова в приказе сильно бы не хулил. Он, я чаю, у него в Лаишеве непорядков найдет немало, крепость там дальняя, хилая, сам Степка горяч и молод, мало ли что...

—    Сродни, что ли?

—    Да зять он мой, будь неладен. Только служить начал. Пусть уж Богдан Юрьич пожалеет малого.

—    Ладно, скажу. Вот ежели у тебя я найду прорухи, не помилую. А Степку надо пощадить. Кайсаровы, я знаю, люди хоть и не родовитые, зато честные. А тебя, многоопытного, всего насквозь прощупаю, так и знай! — Сабуров начал хмелеть, и его нелюбовь к родовитому Буйносову так и вырывалась наружу.

—    Да что у меня щупать, Данилушка! Свияжск — кре-

пость особая, й посадили меня сюда, дряхлого, ради сеДйн моих, а не дела.

—    Не скажи, князюшка, не скажи. Ты тут длани свои нагрел немало.

—    А кто ныне не греет? Все, яко воробьи, клюют понемножку. А я к тому говорю, что никто на мои стены не полезет. Казань рядом, вон она, через реку наискосок стоит, стены острожьи крепки, еще до казанского взятья возведены. Чай, помнишь, как в Угличе самолучшие сосенки срубили, плотами перегнали и за две недельки крепостишку вздернули? Более тридцати лет прошло, каждый год что-то пристраиваем — чего тут смотреть... Выпьем давай еще чарку-другую, да и на покой. Я те девку сенную постель погреть пошлю. Есть тут у меня одна ягодка-малинка...

—    Ой, хитер ты, княже Буйносов, — Данила погрозил Петру пальцем. — Чарку-другую я, конечно, изопью, ягодку попробую, но крепость ты мне все одно покажешь. И если что не так...

—    Да покажу, покажу. Вот утром опохмелимся, и посмотришь. Мне такую махину в карман не спрятать.

В дверь бочком пролез подьячий. Вытянув лисью мордочку, пропел:

—    Князюшко-батюшко, у нас гость во дворе.

—    Кого еще бог принес? — недовольно, через плечо, спросил Буйносов.

—    Прибежал из-под Лаишева голова Степан Кайсаров. Пустить?

—    Ох ты! — воскликнул Сабуров. — На помине, как сова на овине! Зови! Поглядим, что за пташка твой зятек.

Мимо подьячего в избу вошел Кайсаров. Посреди горницы остановился, перекрестился на образа, бросил мокрую, смятую в руке шапку на лавку, утер рукавом бородку и усы:

—    Бью челом тебе, боярин Сабуров, и тебе, князь Петр Иваныч.