Девка откинула одеяло, села на кровать рядом с воеводой, натянула исподницу на оголившиеся колени...

...Около полуночи, когда девка, разметавшись по кровати, тихонечко со свистом захрапела, Данила поднялся, зажал под мышкой два оставшиеся штофа и на носках вышел из спаленки.

Степку еле добудился. Он сел на кровать, потер ладонями виски.

—    Гудит яко котел. Утро, што ль?

—    Светает. Давай опохмелимся, — сказал Данила и протянул чарку романеи. Степка выпил, тряхнул головой, вздохнул. Озноб в теле понемногу улегся, внутри потеплело, просветлело в голове. Сабуров налил еще чарку. Он решил ковать железо, пока горячо.

—    Тестюшко твой у меня заступничества просил. Натворил что в Лаишеве-то?

—    У меня в воеводстве все ладно, — ответил Степка

—    Не скажи. Было б ладно, не прискакал бы в такую даль. А там сейчас, замежду прочим, мой брат Богдан Юрьич щупать тебя приехал. А он, ты знаешь, шуток не любит.

—    Говорю, в Лаишеве все путем, — Степка сам налил чарку, выпил.

—    Ну, смотри, коли мне не веришь и таишься, на заступу не рассчитывай. Мы, Сабуровы, такие: кто с нами открыт, тот нам друг, кто с закрытой душой — враг.

Кайсаров выпил еще чарку, задумался. Хоть дело, по которому он приехал, касается больше Буйносова, но в Лаишеве все равно о нем Богдану станет известно. Й тогда Степану Кайсарову несдобровать. Не лучше ли все рассказать, может, Данила что и посоветует? А тот будто проник в его мысли, сказал:

—    Богдан будет в Лаишеве день-два. Ни ты, ни Буй* носов его уже не увидите. А я его встречу. И если я не буду знать...

—    Ладно, скажу! — Степка выпил еще чарку. — В Москве, в Тайном приказе, стало известно, что в Лаишеве у помещика Бекбулата скрывается вор и разбойник Илей-ка Кузнецов. И тот Илейка в пору смуты, что была восемь лет тому на Каме, воровал против государя и поднял на бунт тыщи башкир, вотяков и черемисов. Когда государь послал из Мурома на бунтовщиков большую рать, они, убоясь, ушли в глухие черемисские леса на Кокшагу и гам растворились. Сам Илейка позднее вернулся на родину, и Бекбулат его скрыл, потому как в кузнецах зело нуждался.

—    А Буйносов тут причем?

—    Но год тому назад приехал к Бекбулату пристав чтобы того вора заковать в железо, а кузнец, видно, почуял, что запахло жареным, и с Камы убег.

—    Ну-ну! Говори дальше.

—    Пристав тот с прошлого года жил в Лаишеве и того бунтовщика подкарауливал. Ибо осталась у Бекбулата Илейкова дочка Настя, и вор непременно должен либо коло нее появиться, либо ее вызвать к себе. Девка эта — един ственное родное, что у него осталось. Неделю тому снова на имя пристава грамотка из Тайного приказа пришла Я, грешный, ее прочел, а там сказано, что вор-де Илейка кует всякую кузнь у воеводы Буйносова, и приставу было велено туда ехать и вора имать. Грамотку я пока положил под сукно, а сам ринулся сюда, чтобы того Илюшку изловить и привезти на Каму, да приставу и отдать. А < тестя вину за сокрытие снять. За такой грех, сам знаешь, не помилуют.

—    Верно, не помиловали бы. И тебя, и Петра-князя. Если бы ты мне об этом не рассказал. А теперь спи спокойно. Завтра Илейку-вора закуем в цепи, и вези его к приставу. Скажешь, изловлен он не в Свияжске, а где-нибудь на Каме. А мы с Богданом где надо промолчим.

—    Вот спасибо, Данилушка. Век тебя не забуду.

—    А теперь досыпай. Утро вечера мудренее.

Пока Кайсаров с радости допивал последний штоф, Данила размышлял.