Деревья становились все выше и выше, покуда оставшийся далеко позади лес Митгартра не стал казаться зарослями кустарника. Начавший рассеиваться туман потемнел, превратившись из белого в желтый. Гильф принюхался, я сделал то же самое и сказал:

— Море.

— Вы довольны, господин? — широко ухмыльнулась Ури, и я вспомнил все костры, которые мы разжигали и поддерживали вместе; кошмарное крылатое существо, которым она являлась прежде; и стенающую эльфийскую деву, дрожавшую в сочной траве под дуриановым деревом, красную, точно закатное солнце, и слишком слабую, чтобы подняться на ноги.

Я невольно улыбнулся:

— Я был бы доволен, когда бы во мне не нуждались в Митгартре. Сколько времени прошло, пока я бездельничал здесь, в Эльфрисе? Год?

— И часа не прошло, господин. Вы сделали лишь несколько шагов.

— Но мне предстоит пройти долгий путь, чтобы найти моих друзей.

— Вовсе нет. Хотите увидеть их? Идите за мной.

Она провела нас между деревьев, где не было никакой тропинки, на вершину голой скалы, вокруг которой клубился туман. Я сказал, что ничего не вижу, а Гильф с ворчанием попятился и снова укрылся под сенью леса.

— Сейчас увидите, господин, когда туман рассеется.

Ури взяла меня под руку, вероятно желая заверить, что мне нечего бояться высоты; я увидел, что теперь она не эльфийская дева, а земная женщина, тоненькая и обнаженная, с парящей над головой копной огненных волос. Мелкий дождик просыпался на нас — и сразу прекратился.

В туманной пелене образовался разрыв, и в нем я увидел каменистый берег внизу, белогривые волны, накатывающие на него в такт ударам моего сердца, а за ними (где море было не прозрачным и не зеленым, а темно-синим) голову и плечи, когти и крылья белоснежного дракона, превосходящего размерами Гренгарма. Никакими словами не описать чувства, которые я испытал тогда. Если бы я сказал, что сердце у меня упало или что я ощутил себя оленем, которому выпускают кишки, разве мои слова произвели бы на тебя впечатление? Да и они не соответствовали бы истине, ибо я почувствовал себя гораздо хуже. Холодный пот градом хлынул по моему лицу, я оперся на меч, ибо у меня подкосились ноги. Ури заговорила, но я не ответил. И я не помню, что она сказала: голос ее ласкал слух, но пение птицы имело бы для меня ровно столько же смысла или даже больше.

Разрыв затянулся, и белый дракон исчез из виду.

— Плохой! Плохой! Плохой! — прогавкал Гильф из своего укрытия под деревьями.

— Твой хозяин так не считает, — сказала Ури. — Он прославил свое имя, убивая подобных существ. Вспомните о радости, царящей в Голденхолле! — Она сжала мою руку крепче. — Я не хотела, чтобы вы увидели Кулили столь неожиданно, господин. И все же…

— Ты рада, что я увидел, ибо ты стала свидетельницей моего страха и позора.

Я попытался повернуться и пойти прочь, но она схватила меня за руку, и я не рискнул вырываться, поскольку стоял на самом краю обрыва.

— Не рада. Удивлена. Кулили отражала нападения многочисленных войск.

— Ты бы с удовольствием напугала меня еще сильнее, когда бы могла.

— Вы мой господин. — Она заглянула мне в лицо. Сейчас Ури была прекраснее любой смертной женщины, хотя глаза ее горели желтым пламенем. — Если вы боитесь Кулили, вы не станете сражаться с ней, а если вы не станете сражаться с ней, вы не погибнете. Я часто подтрунивала над вами.

— Слишком часто.

Я смотрел на клубящийся туман, боясь, что он снова расступится. Если бы я опять увидел белого дракона, я бы, наверное, столкнул Ури с обрыва и обратился в бегство.