— Да.

Бриддин улыбнулся. Его глаза без ресниц моргнули при воспоминании о полученном наслаждении. Талиэйсин сморщился и отвернулся. Воспоминание проталкивалось все ближе и ближе к поверхности памяти — огненная, пронизывающая боль. Талиэйсин содрогнулся, а Бриддин рассмеялся с таким удовольствием, что пленник почувствовал: страх лопнул, словно старая веревка. Теперь ему было все равно. Пусть его снова пытают — он должен бороться, или никогда снова не станет мужчиной.

Талиэйсин посмотрел Бриддину прямо в глаза.

— Я дам тебе одно обещание. Когда-нибудь я все-таки убегу, а когда я это сделаю, то приду за тобой. Помни это: когда-нибудь я убью тебя за все, что ты со мной сделал.

Бриддин снова засмеялся, легко и весело.

— Ну что, высечь нам его за это? — спросил он у немого на бардекианском. И ответил сам себе: — Нет, это снизит цену раба. Однако, может быть, все-таки я потрачу минуту… Нужно показать ему, кто тут хозяин.

— Нет, — произнес Гвин и встал между ним и пленником. — Ты уже достаточно сделал с человеком, которому в подметки не годишься.

Бриддин замер и стал опасно спокойным, но Гвин продолжал смотреть ему в глаза.

— В любом случае, у нас нет времени. Забирай его, продавай и заканчивай с этим делом.

Бормоча себе под нос, Бриддин перевел взгляд на немого. Тот так сильно дернул цепь, что Талиэйсин едва не упал, но под внимательным взглядом Гвина немой не повторял этого. Пока они шли по береговой полосе, у всех немного подворачивались ноги в мягком песке. Талиэйсин пытался вспомнить, каким образом он завоевал уважение Гвина, но на ум ничего не приходило. Выбитые в камне ступени привели их на вершину скалы, к храму, но у Талиэйсина не было времени его рассматривать. Он получил лишь общее впечатление — большой арочный вход с вырезанными рядами человеческих фигур и птиц… Немой зарычал на него и заставил быстрее идти дальше.

Городские ворота находились напротив храма — через широкую дорогу. Когда они вошли в город, Талиэйсину в первое мгновение показалось, что они заходят в лес. Куда бы он ни взглянул, везде вдоль широких, прямых улиц стояли деревья. Они покрывали их тенистым навесом переплетающихся ветвей; вокруг каждого здания росли густые сады. Из знакомых пленнику деревьев здесь имелись пальмы, но большинство деревьев и кустов он не видел никогда. Можно было без конца удивляться, видя то кустарник с крошечными красными цветами, которые росли гроздьями, то высокое толстое дерево с узкими пыльными листьями, распространяющими острый запах, или растение с пурпурными цветами длиной с человеческий палец. Плющ обвивал стволы и деревянные и мраморные статуи, которые Талиэйсин постоянно видел на небольших площадях или перекрестках. Среди зелени стояли прямоугольные длинные дома с остроконечными крышами, некоторые охранялись высокими статуями предков обитателей; другие — парой гигантских скрещенных деревянных весел.

По улицам двигался непрерывный поток людей, все, и мужчины, и женщины — в туниках и сандалиях. У мужчин на одной щеке были ярко нарисованы узоры. Женщины украшали волосы, искусно завитые и уложенные в высокие прически, своеобразными заколками. Талиэйсин смутно припоминал, что рисунки на щеках мужчин и заколки женщин указывали на принадлежность их к определенному «дому», или клану.

Однако больше всего Талиэйсина удивили дети, которые носились по улицам и играли на открытых местах и в частных садах. По большей частью они были обнажены. И мальчики, и девочки носили только яркие повязки вокруг бедер. В Дэверри дети были бы одеты точно так же, как их родители, и работали бы вместе со старшими — в мастерской или на ферме.

Постепенно дома становились крупнее и стояли на большем удалении друг от друга.