Люди терялись в догадках. Даже видавшие виды не могли объяснить причины подобной жестокости.

Злые языки поговаривали, что Лидия была причастна к краже амфоры с золотыми монетами у одного почтенного старого богатея и что это нанятые им убийцы прокрались ночью в ее жилище.

Однако ничего из ценных вещей не пропало.

На полу валялся драгоценный браслет редкостной красоты, который не раз видели на руке Лидии. Кто-то даже решил, что молодая женщина сама побывала здесь в страшную ночь. Но предположение было с возмущением отвергнуто: не могла ведь жена и мать собственными руками расправиться с семьей столь жестоким образом!..

Словом, версий было много, но ни одна не имела подтверждения.

Только старый пастух, услыхав о происшедшем, тяжело кивнул и произнес одно слово:

— Месть.

Впрочем, старик никому так и не объяснил его значения. На всегда шумном городском рынке днем было непривычно тихо. Торговцы были подавлены страшным известием, и каждый с замиранием сердца думал, а что было бы, если бы убийца забрался в его жилище.

Пракситель узнал о происшедшем лишь вечером, когда столкнулся у ворот с виноношей, обыкновенно веселым и пьяным, а сегодня подавленным и напуганным.

— Мы прогневили богов, — прошептал виноноша, — они ниспосылают на город несчастья одно за другим…

И он побрел прочь, за его спиной покачивался тяжелый винный сосуд.

Первой мыслью скульптора было скрыть происшедшее от своей прекрасной модели, однако он решил поступить иначе.

Теперь он глядел на искаженное мукой, бледное лицо Лидии, стараясь запомнить эту замедленную, почти статичную мимику, и глаза с расширившимися зрачками, и движение руки, прикоснувшейся к полураскрытым губам.

Вот такой — потрясенной и смятенной — должна стать под его резцом Артемида.

— Оставьте меня одну, — едва слышно произнесла Лидия.

— Вам надо выпить немного вина…

— Оставьте меня!..

Молодая женщина внезапно покачнулась и упала без чувств.

Пракситель подхватил сильными руками бездыханное тело и осторожно уложил на смятую постель. Ночь напролет он сидел возле нее.

У Лидии начался жар; в бреду она металась на ложе и бормотала бессвязные речи.

Прислушиваясь, скульптор различил несколько раз произнесенное имя — Скилур — и решил, что так звали мужа молодой женщины.

Он вытирал ее мокрый лоб салфеткой и смачивал губы разбавленным молодым вином.

Он жадно наблюдал, как изгибалось в конвульсиях грациозное тело, принимая странные и выразительные в своей беспомощности позы.

Когда-то финикийский царь предложил Праксителю высечь на стене его опочивальни горельеф, который изображал бы любовные игры нимф.

Скульптор с возмущением отказался от недостойного, по его мнению, заказа.

— Лепить на стене спальни плоские фигуры?… Пусть этим займется какой-нибудь подмастерье!..

Теперь же, вспоминая предложение финикийского даря, он вдруг подумал, что с такой моделью, как Лидия, смог бы создать воистину уникальное произведение.

Глядя на распростертое перед ним женское тело, Пракситель представлял себе эти линии и формы, запечатленные в мраморе, выступающие из каменного узора листвы, — стремительное движение полета и свободы.

«ПРОМОКАШКА»

— Везет тебе, Гриша, — грустно вздыхал Канин, развалившийся на нарах в страдальчески-меланхолической позе. — Я все жду, жду, а никто не предлагает. Видно, рожа у меня для этого неподходящая…

— Мне же «вышка» светит… — как бы оправдываясь, выдавил Чернов. — А они обещали…

— Ну да, все правильно… Значит, честно работать будешь.