— Что?

— Ну… Ощущать себя…

— Пока не знаю.

— Наверное, мерзко?

— Погоди-погоди… — тяжело посмотрел на него Чернов. — Ты же сам меня подталкивал…

— Я-то здесь при чем? — развел руками Артур. — Я просто давал дружеский совет, мы же с тобой друзья, ведь так? А уж твое дело было: принять этот совет во внимание или же…

— Угу, допустим… — Григорий почесал затылок. — И теперь ты будешь меня отговаривать… Очень мило с твоей стороны, когда уже поезд ушел.

— Поезд еще никуда не ушел, отказаться можно в любой момент, — с деланным равнодушием сказал Канин. — Но только не тебе. У тебя, Гриша, нет иного выхода.

— Спасибо, утешил…

— А у меня есть выход. — Пропустив иронию мимо ушей, Артур закончил свою мысль. — У меня, тьфу-тьфу-тьфу, статья не расстрельная. Ну впаяют пару лет. Ну отсижу. Зато совесть будет чиста.

— Ты это… — засопел Григорий. — Издеваешься?…

— Дурак! — вдруг плаксиво расхохотался Канин. — Я же тебе завидую черной отвратительной завистью! За-ви-ду-ю!

Притирка проходила с трудностями. Старик Фоменко поначалу отнесся к Чернову с большим недоверием. Григорий сам был виноват — начал с ходу, без разведки пытать бывалого рецидивиста и чуть было не провалил задание. Хорошо хоть, что вовремя опомнился и заставил себя прикусить язык.

В первый день он так ничего существенного и не узнал. Фоменко проверял его на вшивость. Видно, подозревал, что к нему рано или поздно могут подсадить лесную птицу с красной головой и длинным клювом.

Григорий вынужден был открыться первым. Он рассказал о себе все, рассказал честно, без прикрас, но и ничего не утаивая. Кроме, разумеется, своего «статуса».

Фоменко слушал с вежливым вниманием, не перебивал, вставлял лишь иногда неопределенные «ну-ну» и «да-да». Но постепенно он начал раскачиваться. Очень постепенно, в час по чайной ложке…

«Зрелый фрукт, — мысленно сердился Чернов. — Его с полпинка не возьмешь. Придется помучиться потерпеть».

Так и жил Григорий — днем его возили на суд, где он вынужден был притворяться душегубом, а по вечерам ему приходилось разыгрывать из себя лаптя, усыпляя бдительность плешивого старика.

Самим собой он мог быть только ночью, когда в камере притухал свет и Фоменко разражался громовым храмом.

Григорий лежал на спине и беззвучно плакал. Даже слезы стекали от уголков глаз по его щекам как-то скрытно, опасливо.

Наконец счастливый момент наступил. Правда, поначалу Чернов этого даже не понял.

— Хочешь? — Озираясь на дверь, Фоменко разжал кулак.

К его морщинистой ладони прилип маленький кусочек бумажки.

— А что это? — Григорий сразу перешел на шепот.

— А ты не знаешь?

— Нет…

— Это «промокашка».

— «Промокашка»?…

— Ну торчок. Бери, в первый раз бесплатно.

Старик объяснил, что надо делать с «промокашкой». Ничего сложного, нужно только положить ее на язык и запить водой. Чернов так и сделал.

— И что теперь?

— Не торопись, — улыбнулся беззубым ртом старик. — Всему свое время.

Время шло, но ничего странного Чернов за собой не замечал.

«Наверное, мой организм не расположен к наркотикам», — подумал он.