— Брось автомат! — Он приставил пистолет к виску Германа. — Я ему мозги вышибу! Брось!

Солдатик смотрел на него с суеверным ужасом и только тупо качал головой из стороны в сторону.

Из-за ворот послышался требовательный автомобильный сигнал — «воронок» доставил новый груз.

В этот момент у Дуняши что-то захрипело внутри. Тяжело ей, бедняжке.

«Боливар не выдержит двоих», — почему-то вспомнилось Чернову.

— Значит, так, — зашептал он на ухо Герману. — Как только выберемся отсюда, сразу прыгай. Усвоил?

— Сразу прыгну… — сдавленно пообещал капитан.

Ворота медленно отъезжали в стену. Слишком медленно.

— Приготовься, милая… — Григорий натянул поводья и, дождавшись, когда спасительная щель вырастет до таких размеров, чтобы через нее могла пройти лошадь, воскликнул: — Н-н-но! Пошла! Пошла!

На какое-то мгновение их ослепили яркие фары грузовика. Дуняша робкой рысью прогарцевала вдоль его правого борта, и Чернов не без удовольствия успел заметить, как вытянулась физиономия водителя.

— Стреляй! Стреляй в них! — Вывалившийся из будки лейтенант набросился на солдатика. — Это же побег!

— Прыгать? — оглянулся Герман.

— Давай… — И Григорий помог ему, сильно толкнув в спину.

А солдатик вскинул автомат и готов был уже пустить очередь, но вместо лошади увидел перед собой тупое рыло «воронка».

— А теперь потерпи, — Чернов подался всем телом вперед. — Будет немножко больно…

У каждой лошади есть такое потаенное местечко, по которому цокнешь каблуками (не ударишь, не ткнешь, не надавишь, а именно цокнешь), и — будь она хоть дряхлая, хоть слепая, хоть о трех ногах — понесет так, что ветер в ушах зазвенит.

И Григорий цокнул.

И Дуняша понесла, опрометью, не разбирая дороги.

— За ним! В погоню! — сорванным голосом верещал Герман, тяжело поднимаясь с заснеженного асфальта. — Что же вы стоите, идиоты!!!

— Вон он! — послышалось из-за «воронка». — Белая рубашка светится! Пали, пали!

— Я капитан Куницын! — замахал руками Герман. — Я капитан Куницын!

Грохнула автоматная очередь, но Чернов ее уже не слышал. Приникнув щекой к гладкой лошадиной шее и крепко зажмурившись, он думал только об одном — как бы удержаться. А Дуняша промчалась через дорогу (на счастье, светофор секундой ранее переключился на «красный», и плотный автомобильный поток замер), заскочила в подворотню дома напротив, перепрыгнула через огораживающий детскую площадку заборчик, сшибла ни в чем не повинного снеговика, затем, едва касаясь копытами земли, пролетела по пустынной улочке и, оказавшись в скверике, вдруг угомонилась, сбавила шаг, видимо, только сейчас почувствовав неимоверную усталость.

— Хорошая моя… — Чернов разлепил глаза. — Ты спасла меня… Спасла…

Теперь оставалось только спрыгнуть, ударить ладонью по лошадиному крупу и в последний раз прокричать:

— Н-н-но!!!

Григорий прошел дворами несколько кварталов, вышел к дороге, вскинул руку. Остановился первый же частник.

— Сколько? — привычно буркнул водитель после того, как услыхал адрес.

Рука Чернова сжимала рукоять пистолета.

Он совершил почти невозможное, и теперь прокалываться на таком пустяке? Но и рисковать нельзя… Нельзя…

— У меня нет денег.