В следующее мгновение ее хорошенько встряхнули, и над ухом раздался сиплый голос:

— Очнитесь, очнитесь, я вам говорю!.. Я не собираюсь делать вам ничего плохого!..

Наташа открыла глаза.

Чернов внимательно глядел на нее, сжав руками плечи, но во взгляде его не было привычной звериной ненависти.

— Извините, что ворвался силой и разбил стекло и телефон, — торопливо проговорил Чернов, — но у меня не было выхода. Никто не должен знать, что я здесь. Сейчас я уйду, но прежде хочу, чтобы вы выслушали меня. Я бежал из тюрьмы… наверное, вам уже известно об этом. Мне нечего терять, но очень важно, чтобы вы знали: я невиновен! Я понимаю, что все улики против меня, есть свидетели, магнитофонная запись, — и все-таки ЭТО ДЕЛАЛ НЕ Я!!!

— Да-да, конечно… — пробормотала Наташа, пытаясь прийти в себя после неожиданного происшествия, — только не надо так волноваться…

— Вы не верите мне! — воскликнул Чернов. — Разумеется!.. Я и сам не могу поверить, что все это случилось со мной. Видимо, бывают и такие страшные совпадения. Никогда в жизни я не участвовал ни в каких бандах и, уж конечно, никого не убивал!.. Эта магнитофонная запись — она целиком сфабрикована. Я и вправду говорил нечто подобное, но речь шла о моем коне, сломавшем голень после неудачного прыжка через барьер, а не о людях!.. Вы слышите меня?! — в отчаянии крикнул он.

— Не волнуйтесь… я слышу…

— Мне пришлось взять чужую вину на себя, потому что мне угрожали… мне и моей семье… А у меня сын. Вы ведь понимаете, что это значит, у вас ведь тоже есть ребенок!..

Наташу вновь пронзил животный страх, но, взглянув на Чернова, она поняла, что эти слова — вовсе не угроза, а просьба осознать весь ужас положения, в котором он оказался.

Не похоже было, чтобы Чернов лгал.

Разве стоило ради этого, рискуя жизнью, пробираться к ней домой, понимая, что погоня висит на хвосте и преследователи вот-вот появятся на пороге?…

— Если вы невиновны, зачем же в таком случае бежали из тюрьмы, вместо того чтобы доказать на суде, что произошла ошибка? — спросила она.

— А что мне оставалось делать? Вы же понимаете, что меня должны расстрелять. Кто будет слушать мои объяснения, если и факты и люди — все свидетельствует о том, что главарем этой шайки был именно я!..

— Но бегство — не выход!..

— Я должен спрятать свою семью там, где ее никто не сможет обнаружить. Тогда у меня будут развязаны руки. Вот увидите, я смогу доказать, что чист. Мне очень важно было сказать вам об этом в лицо, потому что я знаю, что вы думаете обо мне, и не хочу, чтобы вы так думали. А теперь — я должен уходить…

— Постойте, — в замешательстве проговорила Наташа. С одной стороны, речь Чернова вновь заронила в ее душе зерна сомнений, с другой — она понимала, что должна любыми средствами задержать беглеца, пока не объявится водитель посланной за нею машины и не скрутит его, — постойте… Я ведь таки не спросила у вас…

— После! — оборвал ее майор. — Запомните такую фамилию: Никифоров. Именно с ним я говорил о Додоне… ну про то, как я его пристрелил. Он ветеринар. Может, он и знает что-нибудь…

Широким шагом он прошел в коридор и, подняв недвижное тело Виктора, уложил на кушетку, заботливо поправив подушку под головой.

— Он сейчас очнется, — сказал Чернов, — удар был несильный. С ним все будет в порядке. Извинитесь за меня перед супругом. У меня не было иного выхода… Прощайте! Что бы ни случилось, не думайте обо мне дурно. Помните: я не виноват, кто бы что ни говорил!.