– Пожалуйста, Меррилл, я хочу пойти ногами.

– Боггли, ты оставишь дырки для других лыжников…

– Я хочу сделать одну огромную дыру для всех других лыжников, Меррилл.

Но я позволил Мерриллу Овертарфу проводить меня к центральному спуску и помочь взять верное направление вниз; теперь детишки уменьшились уже до размеров гномиков, а машины на парковочной стоянке выглядели детскими игрушками. Овертарф продемонстрировал мне торможение плугом, затем показал вихляющий поворот упором. Веселая детвора подлетела к нам, отталкиваясь палками, делая зигзаги и так легко и безопасно падая, словно это были маленькие клубки шерсти.

Мои лыжи ощущались на ногах как длинная, тяжелая лестница; мои палки казались мне ходулями.

– Я спущусь за тобой, – пообещал мне Меррилл, – на тот случай, если ты упадешь.

Начал я достаточно медленно: детишки обгоняли меня с явным презрением. Затем я заметил, что набираю скорость.

– Наклонись вперед! – скомандовал Меррилл, и я пошел немного быстрее, мои лыжи щелкнулись друг о друга и разъехались в стороны. «Что, если одна лыжа наедет на другую?» – подумал я.

Затем я миновал первую группу пораженных детишек, как если бы они оставались неподвижными. Пусть знают, маленькие негодяи!

– Согни колени, Боггли! – донесся до меня далекий голос Меррилла. Но мои колени, кажется, заклинило намертво. Я приблизился к маленькой белокурой девчушке в яркой шапочке и осторожно отстранил ее бедром с пути, словно пушинку.

– Es tut mir leid, – произнес я, но слова застряли у меня в горле; на глазах выступили слезы.

– Тормози плугом, Боггли! – орал что было сил Меррилл.

О да, этот приемчик! Но я не осмеливался даже пошевельнуть лыжами. Я попытался приказать им разъехаться в стороны, но они сопротивлялись; моя шапка слетела. Впереди меня стайка гогочущих ребятишек. Отталкивалась шестами и меняя направление, они пронзительно верещали от страха – на них неслась лавина! Не дожидаясь, пока я кого‑то собью, я бросил палки и дубинкой прошел между ними. Внизу, у приюта, ругаясь на чем свет стоит, появился служитель с лопатой; он выравнивал лыжню под тросом, но я подозревал, что у него не заржавеет огреть меня этой лопатой. Линия подъема была нарушена, зрители и лыжники рассыпались в поисках укрытия. Я представил себе воздушный налет – с точки зрения бомбы.

В основании склона я заметил плоский выступ; наверняка, подумал я, он поможет мне затормозить. Если же нет, то впереди меня ждала огромная куча снега, сооруженная бульдозером для того, чтобы застраховать лыжников от вылета на парковочную стоянку. Я надеялся, что она не слишком жесткая.

– Используй ребро! – орал Меррилл. – Ребро?

– Согни свои проклятые колени!

– Колени?

– Боггли, ради бога, падай!

– Перед этими сопляками? Никогда!

Я вспомнил, как какой‑то парень у пункта проката лыж рассказывал мне о безопасных креплениях. Если они такие безопасные, то почему ничего не предпринимают?

Я потерял равновесие, ударившись о плоский выступ, и почувствовал, как мой вес откинул меня назад на пятки; носки лыж задрались вверх, словно нос у лодки. Неясные очертания снежного наноса, предназначавшегося для защиты парковочной стоянки от таких, как я, приближались с невероятной скоростью. Я представил, как втыкаюсь в него, словно ружейная пуля; меня будут раскапывать часами, потом примут решение взорвать все к чертовой матери.

Моему удивлению не было границ: я обнаружил, что лыжи умеют взбираться вверх. Я взял эту кучу снега. Меня вышвырнуло на парковочную стоянку. Под ногами, пока я летел, я увидел немецкую семью здоровяков, выбиравшихся из «мерседеса». Папаша Толстяк в прочных кожаных шортах и тирольской шапочке с пером; Мамаша Тонна в туристских ботинках и с альпенштоком, наконечник которого пробивает лед; детишки Пампушка, Пухляк и Неряха, с тяжелой охапкой рюкзаков, лыжных ботинок и палок.