— А вы зовите меня Ричардом, — милостиво позволяет Карлайл и продолжает: — Дэниел, вы должны пройти несколько тестов, которые помогут понять, как вы мыслите и способны ли ответить на биографические вопросы. Вы не против?

— Нет.

На самом деле моё согласие ему нужно как рыбе зонтик. Боже, пошли мне чашечку кофе!

— Дэниел, вы знаете, где находитесь?

— В больнице.

В Голливудской пресвитерианской клинике «Королева ангелов». Именно так написано на форме (сине-зелёной, цвета успокаивающего антифриза), но демонстрировать излишнюю наблюдательность ни к чему. Ещё решит, что я жутко умный, возьмёт блокнот потолще и закажет ленч, приготовившись к долгой пытке.

— А в какой именно?

Качаю головой и убираю с глаз волосы.

— Не знаю, где-то в Лос-Анджелесе.

Кивает, кратко конспектирует мой ответ, затем ставит заглавные РВ, три крестика и третий обводит.

— В какой части больницы мы сейчас сидим?

— Кажется, на третьем этаже. Здесь нет окон, поэтому точнее не скажу.

Вот тут я слукавил: расположение комнаты могу назвать точно. От отделения «Скорой помощи» мы с Уоллесом прошли метров сто, поднялись на четыре этаже на лифте, затем два поворота направо, три налево. Значит, я сижу лицом к югу; окажись здесь окно, оно выходило бы на Фонтан-авеню.

Откидываюсь на спинку стула, скрещиваю ноги, переплетаю на груди руки. Зеркальное отражение моего мучителя, поза называется «Доверься».

— Откуда знаете, что вы на третьем этаже?

В блокноте появляются ПЗ, три крестика, третий снова обведён.

— Мы же на лифте сюда приехали.

— Отлично!

Эксперт ёрзает, но открытую позу не меняет. Почему-то он сел не напротив, а на соседний стул. Ногу на ногу не закидывает, левый локоть опустил на подлокотник (на моём стуле подлокотников нет: Уоллес знал, кого куда сажать), левая рука разглаживает усы и потирает подбородок, грудь расправлена. «Мне нечего скрывать», — всем своим видом показывает психиатр. Очень важно помнить: то, что в журналах по популярной психологии пишут о языке тела, — сплошная ерунда. Перекрещенные руки или ноги могут выражать честность и уверенность в себе с таким же успехом, как скрытность, недоверие и коварство. Чем богаче язык, тем лучше, так что самое главное — вовремя сменить позу.

Мой файл далеко, не дотянуться, а Карлайл знай себе пишет в жёлтом блокноте. Сверху чуть не десять сантиметров оставляет, строчки кривенькие, вниз убегают, так что страница в мгновение ока заканчивается. Почти все слова сокращены, однако буквы не смыкаются, а стоят на расстоянии.

— Знаете, какой сегодня день?

— Четверг, число — восемнадцатое.

— Уверены?

— Да. — Говорить нужно кратко, по существу, но и молчать нельзя: тут же запишет «Замкнутый, неконтактный» или ещё хуже: «Страдает паранойей».

— Откуда вы знаете число?

— Голова заболела в пятницу. Обычно мигрень у меня длится четыре дня, а когда я вчера здесь проснулся, всё было в порядке. — Активно жестикулирую, на слове «вчера» развожу руками. Всё правильно: неподвижные, спрятанные под стол пальцы — первый признак лжеца.

Услышав, что головные боли случались и раньше, Карлайл пролистывает блокнот назад, делает пометку на абзацах, к которым рассчитывает вернуться, и открывает чистую страницу. Заглядывает в мой файл, царапает несколько убегающих вниз строчек, и ручка замирает, большой и указательный палец разглаживают усы: допрос продолжается.

— Так… Можете сказать, какой сейчас месяц и год?

Ёрзаю на стуле, поворачиваю голову налево: надо же изобразить напряжённый мыслительный процесс!

— Август 1987 года, — вздыхаю я, сжимаю левый кулак и бессильно разжимаю.