Глотнув вина для храбрости, я поцеловал Кеару.

— Эй, — прошептала девушка, обняла меня свободной рукой и притянула к себе, — зачем ты это сделал? — Голос тихий, словно шелест ветерка.

— А что, нужен особый повод?

— Нет! — рассмеялась она.

— Может, требуется письменное разрешение? Существует какой-то образец?

— Прекрати! — Кеара прильнула к моим губам, и мы закружились возле кухонного стола под аккомпанемент саксофона, ударных и фортепиано. Поцелуем поблагодарив за танец, Керра вернулась к готовке ужина.

Проведённые с ней минуты всплывают в памяти, даже когда я один. Однажды мы устроили праздник: Кеара нашла новую работу, а какой-то режиссёр пригласил её сниматься в эпизодах. У меня подарок: маленький свёрток, который я положил ей на ладонь.

— Что это?

— Открой и посмотри.

Несколькими неделями раньше я сидел в баре, дожидаясь окончания смены, и Кеара рассказывала об одной посетительнице. У женщины были такие классные духи, что моя девушка буквально прилипла к столику, где та устроилась со своей подругой, а потом набралась смелости и спросила, как называется аромат. Эту историю я услышал за четвертой порцией бурбона, косячок мы ещё в перерыв выкурили.

Открыв флакон, Кеара нанесла духи на запястье.

— Как ты догадался? — недоумевала она, жадно вдыхая новый аромат.

— Ты же сама мне рассказывала! Про ту женщину из бара. Духи показались тебе слишком дорогими…

— И ты не забыл? Невероятно, мы же под таким кайфом были!

— Я помню каждую секунду, проведённую рядом с тобой, — сказал я и снова чмокнул её в губы.

От таких воспоминаний сосёт под ложечкой, а на глаза наворачиваются слёзы. Чем лучше я узнавал Кеару, тем ярче становился многоликий образ, который я представлял в часы разлуки. Совсем как в детстве, когда мама говорила, что скоро должен вернуться папа, и от счастья я забывал обо всём.

Ни о ком, кроме сестры (наученный горьким опытом, я больше о ней не заговаривал), Кеара не рассказывала, хотя мне страшно хотелось знать, как она росла, как училась, почему решила перебраться на Запад и стать актрисой. Однако на откровение принято отвечать откровением, которое я не мог себе позволить. С теми, кто не привык следить, записывать и фиксировать, всё иначе, интерес у них не корыстный, а искренний.

Иногда я даже не мог заснуть, до того хотелось излить душу; вместо этого я лишь сжимал её в объятиях так крепко, что запросто мог причинить боль. Но Кеара никогда не жаловалась, только стонала. Я измерял глубину её дыхания, считал, сколько раз она погладит мои пальцы, прежде чем заснёт. Я рисовал в темноте её профиль, снова, снова и снова, и полному счастью мешала лишь ложь, которую ежедневно приходилось говорить любимой.

* * *

Я на пути в мексиканский городок, где продают нужные мне наркотики. Примерно через час в затылок вопьются тупые зубья циркулярной пилы. Изо всех сил жму на газ, одновременно стараясь быть осторожным, ещё не дай бог аварию устрою! Чтобы найти упаковку пропоксифена, пришлось перетряхнуть всю сумку: блокнот, сменная одежда, размазавшаяся по дну зубная паста.

Над украшенной лампочками стрелкой жёлтые неоновые буквы: НОЧНОЙ, а дальше пронзительно розовые: МОТЕЛЬ. Я уже не раз здесь проезжал, чаще всего ночью. В тот вечер за буквами почудился лазоревый фон, а небо, всего секунду назад чёрное, сияло, словно море в штиль. Минуты ослепительной красоты сначала говорят, а потом кричат: пора искать убежище, тихое, достаточно тёмное, чтобы нельзя было различить синий.

За конторкой, освещенной розовой неоновой надписью «Свободные места», сидели хозяева мотеля — пожилые супруги, — смотрели ток-шоу по истошно орущему телевизору с экраном размером со спичечный коробок.