Посетителей было немного, и мы разговорились. «Приходи завтра», — предложила Кеара, и я, естественно, не отказался. Расстались мы в полночь, и девушка позволила себя поцеловать. В следующий раз я прождал до самого конца смены и проводил её домой.

* * *

Сказав «Располагайся!», Кеара пошла переодеваться. Открыв пиво, я уселся на дешёвый, с вылезающей клочьями набивкой диван, прикрытый тонким покрывалом. Вместо журнального столика — оконный блок с четырехслойным стеклопакетом, ножки — белые кирпичи. На нём глянцевые журналы, «макулатурная» почта, бутылочки лака, а в середине — пепельница. Судя по пеплу, девушка курит марихуану.

К бутылке прилипли тонкие серые волоски, а увидев их в большом количестве на джинсах, я понял: здесь живёт кошка. Скорее даже кот, вот он, притаился в углу гостиной, смотрит на меня пустыми, как кубики льда, глазами. Смотрит, но не видит.

— Это Распутин, — гладя полосатую шею, представила Кеара. — Он в аварию попал.

Звуки: журчание воды (раковина, душ, снова раковина), скрип ящиков комода. В половине четвёртого утра зазвонил телефон, и после третьего звонка Кеара бросилась к аппарату в коротенькой футболке и красных стрингах, выставляющих напоказ золотисто-медовые бёдра и живот. «Алло!.. Алло!..» Отбой.

Я провёл по обнажённому животу левой рукой, распластал пальцы и легонько, словно перышком стал отбивать дробь: один, два, три, четыре, пять, шесть. Кеара накрыла мою ладонь своей: палец к пальцу, только на один меньше. Я поднял руку: пусть рассмотрит как следует, а потом снова погладил живот. Она скользнула в постель, и один за другим стала брать мои пальцы в рот: один, два, три, четыре, пять, шесть. Испугалась или нет? Непонятно.

* * *

Три недели спустя, моя руки в Кеариной ванной, я понял, что влюбился. У окошка покрытая клетчатой салфеткой полочка: на ней свечи, упаковка банных солей и чёрно-белая фотография тринадцать на восемнадцать, прогнувшаяся от высокой влажности. Кеара лежит на диване между двумя другими девушками и, подняв бокал вина, смотрит в камеру: в глазах лукавый огонёк, на губах улыбка Моны Лизы. Я не спрашивал, где и когда сделали фотографию, кто эти девушки и кто фотограф — даже если бывший бойфренд, какая разница? Я не говорил, что этот снимок укрепил во мне какие-то чувства, что находиться рядом с ней стало не менее важно, чем менять имена, бороться с черепобойками и прятаться от копов, что желание вспыхнуло быстрее спички и никак не желает гаснуть. Какое странное чувство: ни пронумеровать его, ни измерить… У сердца собственный разум, управлять которым мне не дано.

Я стоял с полотенцем в руках, завороженно глядя на Кеарин портрет между двумя зажжёнными свечами. От любого движения пламя колыхалось, и по стенам маленькой ванной плыли причудливые тени.

— Эрик, ты ещё в ванной? — Кеара на кухне, открывает бутылку мерло.

— Сейчас иду.

Когда Кеара готовит, всегда слушает квартет Дейва Брубека — я узнал ударники, открывающие «Тейк-5». Барабанная дробь лёгкая, воздушная, словно падающий на стекло песок; только вслушавшись, можно уловить плавный переход от полного спокойствия к безумному напряжению и обратно. Ударные, а потом соло на саксофоне: звуки переливчатые, то угрожающие, то игривые.

— Классная вещь, — похвалил я. — Джаз мне не нравится, но эта песня — нечто особенное.

Кеара передала мне бокал.

— Когда я была маленькая, мама часто мне играла. Я сидела под роялем и смотрела, как её ноги нажимают на педали.

Перед глазами кружится калейдоскоп: представляю Кеару ребёнком, её маму, братьев и сестёр, её жизнь, какой она была до меня и какой будет после.