— Могу я вам помочь? — Сжимая сигарету между большим и указательным пальцами, женщина подошла к конторке. Её окутанный облаком сизого дыма супруг остался сидеть в хлипком кресле-качалке, не обращая на меня ни малейшего внимания. На нём тонкая майка с треугольным вырезом, обтянутые чёрным трико ноги не скрещены, а переплетены между собой подобно водорослям. Сто шестьдесят пять сантиметров кожи, костей и пятен от никотина. Инвалидной коляски не видно, значит, кто-то носит старика на руках.

— Пожалуйста, одноместный номер на одну ночь.

Дальше всё как обычно: водительские права, кредитка, техпаспорт. На самом деле мне нужны три дня и чтобы никто в душу не лез. Но озвучить своё желание и заплатить — то же самое, что назвать настоящее имя или сообщить, что прячу в багажнике труп. Хозяева третьесортных мотелей-заезжаловок за пять километров чувствуют наркоманов и проституток. Обычно им всё равно, если, конечно, нет прямой опасности обнаружить синеющий труп в одном из своих номеров.

— Во сколько освободить номер?

— В десять утр… — отозвалась хозяйка, не договорив последнее слово: пришлось поднять с пола склизкий коричневатый комочек и бросить в корзину.

— Мне нужно как следует выспаться. Можно будет продлить номер на две или три ночи? — Стараюсь вести себя как можно непосредственнее, искренне надеясь, что мое лицо не кажется мертвенно-бледным.

Если старуха и удивилась, то виду не подала. Пока снимала деньги с кредитки, я пытался напиться из стоящего в коридоре фонтанчика с тепловатой водой. Во рту пересохло, с каждой секундой говорить всё труднее.

Хозяйка передала ключ, прочитала стандартную лекцию об удобствах мотеля и правилах внутреннего распорядка, а я мерно кивал, через равные промежутки времени выдавая «да», «угу» и «понял». Рядом с мотелем магазинчик «24 часа» — туда-то мне и надо. Срочно требуется липкая лента: хоть изоляционная, хоть малярная, хоть армированная. А ещё побольше жидкости и еда, чтобы, когда проснусь, было чем подкрепиться. Если я, конечно, проснусь.

Комната номер пятнадцать. Свет — мой враг, я плотно зашториваю окна и заклеиваю швы скотчем (в гостиничных шторах столько пыли, сквозь них даже вспышку от взрыва нейтронной бомбы не разглядишь), на окно ванной тем же скотчем клею полотенце. Вешаю на дверь табличку: «Просьба не беспокоить», закрываю на цепочку, а ручку, чтобы не повернулась, припираю стулом. Раздеваюсь, потому что будет жарко. Достаю из шкафа второе одеяло, потому что будет холодно. Теперь в туалет: прочистить кишечник, пока он не прочистился сам. Четыре таблетки пропоксифена по сто миллиграммов каждая, холодный душ, кровать. Лежу и ожидаю худшего.

Багряная, застилающая глаза пелена рассеялась, и я увидел маму.

Она сидела на стульчике у привинченного к стене телевизора и смотрела на меня. Длинные, ниже плеч, волосы разделены на пробор, по рукам змеятся синие и зелёные татуировки. На маме тёртые джинсы и футболка с концерта Лайнарда Скайнарда, обтягивающая округлость одной груди, тем самым подчёркивая отсутствие второй. В глазах пустота: ни боли, ни сострадания, ни осуждения, ни грусти. Она смотрит на меня без всякого выражения.

Я полностью парализован: не могу двигаться, даже смотреть не могу.

* * *

Душ. Холодная вода обожгла лодыжки. Может, хватит? Я вышел из ванной и вытерся жёстким полотенцем. Запах хлорного отбеливателя бьет по ноздрям даже сквозь пропоксифеновый туман.

* * *

Кровать. Телевизор изрыгает голубоватый шум, глаза режет ядовитый свет. Выключаю мерзкий аппарат: свет проходит, а боль — нет.

* * *

В дверь стучат, кого-то зовут. Кажется, меня, хотя с ходу не разберешь.