Расс спросил:

– Как вы думаете, почему он так поступает?

– Как насчет угрызений совести?

– А как насчет этого: сначала вы расскажете о том, где были с десятого по пятнадцатое января, а потом о том человеке, которого мы все не любим.

– Как будто у меня есть выбор.

– Есть. Или вы расскажете все нам, или надзирательнице в камере.

Расс резко поправил свой галстук.

– Помните, где вы были в те дни, мисс Стинсон?

Салли, достав из кармана сигареты и спички, закурила.

– Все, кто знал Лиз, помнят, где они были в те дни. Это как в то время, когда умер Рузвельт. Жалеешь, что не можешь вернуться назад и все изменить.

Я хотел было извиниться за свою нетактичность, но Расс меня опередил:

– Мой напарник не хотел вас обидеть, просто это для него больная тема.

Его замечание сработало. Салли Стинсон бросила сигарету на пол и, затушив ее голой ногой, погладила стоявшие рядом чемоданы.

– Вы за порог – и я следом. Хорошо, так и быть, расскажу только вам, но никому больше – ни прокурорам, ни присяжным, ни другим полицейским. Вы – за порог, и Салли туда же.

Расс кивнул:

– Договорились.

На ее лице появился румянец, который вместе со злым блеском в глазах делал ее моложе лет на десять.

– Десятого, в пятницу, мне в гостиницу позвонили. Какой‑то парень, представившийся другом Чарли, сказал, что хочет снять меня для своего дружка‑девственника. На два дня в «Билтморе» за сто пятьдесят. Я ему сказала, что уже давно не видела Чарли и что, вообще, откуда у него мой номер? Он сказал, что это не мое дело и что я должна встретиться с ним и его дружком на следующий день в полдень возле «Билтмора».

У меня тогда не было бабок, и я согласилась. Два похожих как две капли толстяка, как я поняла, папаша и сынок, полицейские. Деньги переходят из рук в руки. У сынка дурно пахнет изо рта, но мне попадались фрукты и похуже. Он называет фамилию своего отца, я немного пугаюсь, но папаша быстро смывается, а сынок такой рохля, справиться с которым не составит труда.

Она снова закурила. Расс передал мне фотографии Фогелей, сделанные для отдела кадров, я показал их Салли.

– Они самые, – сказала она, ткнув в их лица своей сигаретой, затем продолжила: – Фогель снял номер люкс. Мы с сынком перепихнулись, а потом он стал меня упрашивать поиграть с этими его противными секс‑игрушками, которые он принес. Я наотрез отказалась. Он пообещал заплатить еще двадцатку, если я соглашусь, чтобы он меня слегка похлестал. Я сказала, что от меня он этого не дождется. Потом...

Я прервал ее:

– Он говорил что‑нибудь о порнофильмах? Фильмах с участием лесбиянок?

Салли фыркнула:

– Он говорил о бейсболе и о своем пенисе. Он называл его Большой Шницель. Правда, был у него скорее маленький.

– Продолжайте, мисс Стенсон.

– Мы трахались до вечера, и я до посинения слушала эту его дурацкую болтовню про «Бруклин Доджерс» и Большой Шницель. Потом мне надоело, и я предложила ему поужинать и подышать свежим воздухом, и мы пошли в холл.

А там сидит Лиз. Совсем одна. Она мне говорит, что ей нужны деньги, и, так как я вижу, что сынок положил на нее глаз, я устраиваю им свидание. Мы возвращаемся в люкс, и, пока я курю, они занимаются этим в спальне. Она выскакивает оттуда где‑то в двенадцать тридцать и шепчет: «Маленький Шницель», после чего убегает. Следующий раз я увидела ее уже на фото во всех газетах.

Я посмотрел на Расса.