Блондинка прекратила танцевать и заговорила с ним; между тем музыку сделали еще громче – теперь из динамиков несся сплошной хрип. Я включил фары; пьяница прикрыл ладонью глаза, а затем показал мне средний палец. Выпрыгнув из машины, я набросился на него под очередную композицию Стэна Кентона.

Удары с левой и с правой, в корпус и голову. Пронзительные крики девчонок заглушают Большого Стэна. Алкаш ругает меня, мою мать и отца на чем свет стоит. У меня в ушах звенит сирена, а в носу запах гнилого мяса с того проклятого склада. Старый хрен мычит: «Пожалуйста, не надо».

Заплетающейся походкой я иду к телефону на углу улицы, бросаю монетку и набираю свой домашний номер. Десять гудков, Кэй нет дома, машинально набираю WE – 4391. Голос Мадлен: «Здравствуйте, особняк Спрейгов». Я бормочу что‑то в ответ; затем: «Баки? Баки, это ты?» Пьянчужка плетется в мою сторону, приложившись своими окровавленными губами к бутылке. Засовываю руки в карманы, вынимаю банкноты и бросаю на тротуар. «Приходи, милый. Все уехали в Лагуну. Будет так же хорошо, как...»

Я бросаю трубку, а пьяница сгребает большую часть моей последней зарплаты. Приехав в Хэнкок‑парк, я бегу, чтобы побыстрей оказаться внутри дома. Стучусь в дверь, уже решившись. Открывает Мадлен, в черном шелковом платье, с желтой заколкой в зачесанных вверх волосах. Я протягиваю к ней свои руки; она отстраняется и распускает волосы, которые теперь падают ей на плечи.

– Нет. Подожди. Только так я могу тебя удержать.

Часть четвертая

Элизабет

Глава 29

Целый месяц она держала меня в своих крепких бархатных объятиях.

Эммет, Рамона и Марта проводили июнь в семейном домике на побережье в Оранж Каунти, а Мадлен осталась присматривать за особняком на Мюрифилд‑роуд. В нашем с ней распоряжении оказалось целых двадцать две комнаты, не дом, а сказка, воплощенная в жизнь стараниями амбициозного иммигранта. По сравнению с мотелем «Красная Стрела», настоящий дворец, мемориал в память об ограблении и убийстве, которые совершил Ли Бланчард.

Мы с Мадлен не пропускали ни одной спальни, любя друг друга с такой страстью, что в этих комнатах, заставленных китайскими вазами по сотне тысяч за штуку, в окружении полотен сюрреалистов и голландских мастеров под нами рвались шелковые простыни и парчовые покрывала. А после бессонных ночей мы спали до обеда, и только потом я ехал в квартал к черномазым; мне нравилось при полном параде на виду у всех соседей идти к своей машине.

Наши с ней встречи были воссоединением законченных распутников, знавших, что ни с кем другим им не будет так же хорошо. Мадлен объяснила свой маскарад в стиле Орхидеи тем, что это был просто способ вернуть меня; в ту ночь она видела, как я дежурил в машине, и решила, что соблазеение в духе Бетти Шорт заставит меня к ней вернуться. Возбуждение, которое я испытывал после этих рассказов, соседствовало с отвращением перед коварством, с которым этот план был осуществлен.

Она сбросила с себя эту маску сразу же после того, как за ней закрылась дверь еще в тот первый раз. Быстрый душ вернул ее волосам их естественный темно‑коричневый цвет, возвратилась ее обычная прическа, улетучилось черное облегающее платье. Я разве что не умолял ее вернуть этот облик; Мадлен успокаивала меня своим: «Может быть, когда‑нибудь». Нашим негласным компромиссом был разговор о Бетти.

Я задавал ей вопросы, она уклонялась от ответов. Очень быстро мы обсудили все известные факты; после этого следовала чистая импровизация.

Мадлен говорила о необычайной способности подстраиваться под собеседника, которой обладала Бетти, о том, что она была хамелеоном, принимающим любую форму, чтобы только понравиться окружающим.