Природа и волшебство. Саша сравнивал это с катящейся галькой. Но, ей-богу, этот камень не был так прост и легок.

Чай закипел, переливаясь через край, и тут же начали потрескивать и шипеть угли. Петр даже порезал подбородок, бросившись к нему.

— Проклятье!

Он обжег руку и выронил горшок. Саша привстал на одеялах и спросил:

— Петр?

— Это всего лишь проклятый чай закипел и пролился на угли. — Подбородок щипало, а палец дергался от ожога. Он взял прут и вытащил горшок из углей. — Жаль, чай пропал, остались лишь одни колбаски.

Саша встал на ноги и взглянул на кучу парусины, под которой спал Черневог.

Можно было лишь надеяться, что он спит. Петр взглянул в том же направлении, почувствовав внезапные опасения и не забывая про ошпаренный палец.

— Хорошо, если это его лучшая проделка, то и он кое-что потеряет, во всяком случае, останется без чая. — Он лизнул ожог и помахал рукой. — Черт возьми, малый, ведь может быть это просто случайностью?

— Случайности исключены, — сказал Саша.

Петр с интересом взглянул на него.

— Во всяком случае, что касается меня, — добавил тот.

Петр кивнул на Черневога.

— Думаешь, это он? И ты полагаешь, что мы должны вскипятить новую порцию чая?

— Честно говоря, я даже не знаю.

— Тогда получай свои колбаски. А он пусть потерпит. Мы погрузим его вместе с багажом.

— Это не имеет ко мне никакого отношения, — донесся до них через костер голос Черневога из-под парусины. — Я мог бы попросить, чтобы меня не будили, но при таком шуме уснуть видимо не удастся.

— Чай, — коротко бросил Петр.

— Отравите меня, и дело с концом.

— Похоже, что у него болит голова, — весело заметил Петр, и неожиданно поймал себя на мысли, что с удовольствием швырнул бы голову Черневога под копыта лошадей. Затем он выудил из горшка колбаску и сказал: — Твой завтрак, Змей.

— Будь ты проклят.

А Петр заметил, обращаясь к Саше:

— Мне кажется, что он стал искреннее.

Они могли сколько угодно шутить по поводу боли, когда его самое простое желание, облегчавшее ее, стирало ту самую границу, где прекращалось колдовство и вступали в дело волшебные силы. С тех пор, как он узнал это, прошло много лет, и поэтому, стараясь вылечить себя от такой пустячной головной боли, Черневог должен был вернуться в свое прошлое, чтобы там отыскать самое раннее, самое простое из своих желаний, которое он когда либо посылал. Он должен был вернуться в те далекие времена, когда еще не было Совы.

В те времена рядом с ним был какой-то мелкий колдун, возможно это была его бабка, как знать? А может быть и нет. Он жил вместе с ней, и они ненавидели друг друга. С годами он становился все хитрее, а она желала только одного: чтобы он пропал навсегда. Он желал только ее смерти. В конце концов, он сбежал…

Вот как ощущались желания в те давние времена, когда не было ни Совы, ни Драги: нужно было только искренне поверить, что события произойдут в положенное для них время, в соответствии с тем, как они должны произойти. При этом не должно быть никаких дополнительных раздумий, никакого возврата желаний. Должны быть лишь страх, гнев и чертовски непредсказуемые последствия.

Его волшебство могло обрушить молнии и заставить задрожать землю, а для того, чтобы вылечить какую-то самую незначительную боль, он должен уменьшить свои возможности до уровня слабых детских желаний: он должен был просто попытаться поверить в определенность, в то время как волшебство отрицало ее, а этот проклятый невежественный малый делал это без всякого труда.