Господи, да ведь она покинула дом с чувством опасности, ей казалось, что она отправляется в лес, чтобы проверить леших, и вот с тех пор все пошло не так. Прежде всего, перед ней предстал отец, который завел ее именно сюда, он сказал ей, что у нее будет ребенок, о котором она до того и не подозревала. Она никогда не задумывалась о детях: ведь она всегда считала себя такой молодой, что даже не строила таких планов. Но теперь, кажется, это случилось, и ее жизнь изменилась, на этот раз по чьему-то принуждению, почти так же, как когда-то отец принуждал ее изменить свою жизнь, пытаясь заставить и ее, и Кави делать все только так, как нравилось ему. Этот незапланированный ребенок был чертовски глупой ошибкой. Ведь она не задумывалась над такой возможностью, и поэтому едва ли желала воспротивиться этому. А теперь это случилось.

Она оказалась в ужасной ситуации, вынужденная теперь задумываться о том, чего, по ее убеждению, не должно было никогда произойти… а папа…

Папа привел ее лодку в это страшное место, прочитал ей нотацию о том, что пора браться за ум, и куда-то исчез. Папа хотел этого, папа хотел того, и вся ее жизнь, казалось, состояла сплошь из одних его желаний, а затем… он предложил ей сделать выбор.

Но она не хотела иметь никаких дел и с Черневогом. Папа хотел этого ребенка. Папа всегда чего-то хотел, а было это хорошо или плохо, узнать у него было нельзя…

Но ребенок, рожденный от колдуньи, сущее бедствие для нее и ужасная опасность для Петра. Это был конец их намерениям устроить свою жизнь так, как они намеревались.

Нет же, черт побери, кто-то еще хотел этого ребенка. Этого не должно было случиться, это не должно было разбить всю ее жизнь именно таким образом, если только кто-то не захотел этого против ее желаний.

— Папа, — сказала она, а ивы, перешептывались над лодкой, и из ее глаз текли слезы. — Папа, будь ты проклят, что же ты делаешь со мной?

Достаточно часто за всю свою жизнь Петр просыпался пристыженный, и много раз при этом испытывал слабое удивление от того, что до сих пор был жив, глубоко осознавая, что не заслуживал этого. Обычно, оба этих чувства охватывали его перед самым рассветом. По мере того, как замешательство от внезапного пробуждения улетучилось, он обнаружил, что так и держит кувшин с водкой в руках, а бедный верный их страж, Саша, спит сидя, так и не выпустив из рук ни перо, ни книгу. И совсем рядом с ними, завернувшись в их парусину, спал Черневог.

Петр прикрыл чернильницу и чуть тронул Сашу за плечо, приговаривая:

— Это я, приятель, можешь продолжать спать. — Затем он убрал книгу в сторону и уложил Сашу на груду одеял, чтобы тот смог еще немного отдохнуть.

Он не спускал настороженных глаз с Черневога все то время, пока вздувал огонь, грел воду для бритья и готовил завтрак, с осторожностью притрагиваясь ко всему в сумраке надвигающегося рассвета. Ему не хотелось рано будить малого, несмотря на то, что он чувствовал жар, а живот сводило холодной судорогой, которую не мог заглушить даже горячий завтрак — во всяком случае, он действовал не больше, чем выпитая ночью водка. И не важно, что он беспокоился об Ивешке, попавшей в какую-то ужасную беду: ведь если они имели дело с Ууламетсом, то в этом случае Ивешка сама по себе была вне опасности, а если опасность и была, то она поджидала только их, как поджидала их все эти годы. Но если это было что-то гораздо большее, то отдых в такое утро был самым мудрым решением: было весьма безрассудно, да и бесполезно, вникать в происходящее с уставшей головой.

Торопиться следует тогда, когда все уже вычислено и обдумано. Но он при этом очень испугался, что может потерять свое преимущество, забыв об уроках зря растраченной юности…

Сейчас он привык в значительной мере полагаться на колдовство, а не на собственные мозги, что само по себе было опасно.