Волшебство. Ее знанием было волшебство русалки, а не простое колдовство.

Господи…

И тут он подумал о том, что они оба, и он, и она, так и не расстались со своими сердцами.

17

Раздался ужасный треск, лодка врезалась во что-то, и поперечная перекладина, ограждавшая руль, подскочила вверх. Ивешка ухватилась за нее и со страхом уставилась в темноту, в окружавшие ее деревья, чьи ветки почти целиком накрыли нос лодки и трещали, ломаясь о борта и парус. Она хотела, чтобы лодка освободилась, хотела как можно скорее выйти из этого затруднительного положения, прежде чем лодка прочно осядет на мели, так, что никакое колдовство не поможет сдвинуть ее с места.

Но рядом был ее отец, который прошептал:

— Все хорошо, все хорошо, дочка. Как раз сюда лодка и должна была прийти.

— Куда? — Она не видела ничего, кроме очертаний деревьев, ивовых кустов, склонившихся над водой и запутанного переплетения густых веток, в которые лодка врезалась так основательно, что у нее не было надежд высвободить ее. Она очень хотела, чтобы Петр оказался сейчас рядом с ней, и еще, с отчаянной безнадежностью, она хотела, чтобы здесь оказался и Саша, потому что у нее было ужасное ощущение, что она может больше никогда не увидеть их вновь. В эту ночь, на этом странном берегу, ей казалось, что она все глубже и глубже погружалась во что-то бесконечно протяженное и не имевшее законченной формы, и если в первый момент она с готовностью пошла на этот риск ради спасения Петра, то сейчас она потеряла уверенность в том, что у нее вообще был хоть какой-то выбор. — Куда мы идем? — спросила она. — Папа?

Она вновь была маленьким ребенком, сердитым и обманутым.

— Не сомневайся, — прошептал отец-призрак. — Разве я не учил тебя, как поступают в подобных случаях?

Ночью он выглядел почти как в жизни, его тень, будто обретшая реальность, выделялась на темном фоне ивовых веток. Лодка почти не двигалась, ее нос оказался в ловушке.

В следующий момент ей показалось, что тень отца как-то изменилась, начала опускаться в воду и отдаляться от нее.

— Папа? — позвала она и в тот же момент обнаружила, что стоит совсем одна на палубе лодки, окутанной со всех сторон, будто саваном, ветками ивы.

— Я так никогда и не смог дать тебе совет, — прошептал призрак откуда-то издалека. — Очень опасно, дочка, становиться взрослой и вести себя таким образом: ты всегда предполагала, что можешь сама найти верный путь, и не слушала моих советов. Ты называла это свободой, хотя ты еще до сих пор следуешь чужим путем, сама не осознавая этого. А есть ли у тебя хотя бы представление о своем собственном пути?

— Ты никогда не давал мне возможности понять, чего же я хочу на самом деле!

— Но ты никогда не могла отличить моих желаний от своих. Поэтому ты отвергала все, даже собственный здравый смысл. Теперь-то ты понимаешь?

— Папа, то, что ты говоришь, не имеет вообще никакого смысла!

— Я не могу задерживаться здесь. Я не могу сказать тебе… самое главное… Что за чертовщина!

— Папа?

Она смогла услышать лишь треск и скрип лодки, шелест листьев, да плеск воды о борта.

И ничего больше.

— Папа, почему ты привел меня сюда? Ради Бога, скажи, что ты хотел, чтобы я сделала?… Черт побери, папа, вернись назад!

Только ивы вздыхали, склоняясь друг к другу. Наконец она почувствовала, что здесь было что-то еще, что указывало ей направление и являло собой некий зловещий смысл происходящего, скрытый в темной лесной глуши.

Это было волшебство. Она знала, как можно было почувствовать его: почти неуловимое, неслышное и опасное желание, заставляющее ее покинуть лодку и пойти вперед.