— За твое здоровье, — сказал Черневог, делая чашкой жест в сторону Саши. — Там действительно яд?

— Нет, — спокойно ответил тот. — Уверяю тебя.

Черневог с улыбкой отпил чай и водку, а затем помрачнел и сказал:

— Я потерял Сову, и мне очень жаль ее. Ты слишком жесток, Саша Васильевич.

— Откуда ты знаешь мое имя?

Черневог пожал плечами и сделал большой глоток.

— У меня есть свои источники. По крайней мере, были. Теперь я удовлетворяюсь лишь положением вашего пленника.

— Ты лжешь, — заметил Петр.

Черневог посмотрел ему прямо в глаза, поверх края чашки.

— И за твое здоровье тоже, Петр Ильич.

— Мы начали говорить о сове, — напомнил ему Саша.

Черневог смотрел куда-то вдаль отсутствующим взглядом. Наконец он повернулся и уставился в чашку, которую так и не выпускал из своих рук.

— Я собираюсь спать, — сказал он с какой-то странной покорностью в голосе. — Спокойной ночи, Петр Ильич.

Но Петр даже не взглянул в его сторону. Он сделал еще несколько глотков горячего чая с водкой, и некоторое время прислушивался, как Черневог устраивался на ночлег недалеко от костра.

После этого он еще долго сидел в тишине, сквозь которую к нему доносилось дыхание колдуна, становившееся все более и спокойным. Он почему-то подумал о том, что Саша очень легко мог бы отравить этого негодяя.

— Он, видимо, уже уснул, — сказал Саша.

— Не рассчитывай на это.

— А я рассчитываю только на чай и на свои желанья. И еще кое на что, добавленное в чай. Вероятно, у него будет немного болеть голова.

— Тогда все в порядке. — Петр тут же припомнил тот грязный двор вокруг дома Черневога, который теперь был не так далеко от них, припомнил весь, казалось никогда нескончаемый, ад, окружавший их в ту ночь, и крик Ивешки: «Кави, нет, не делай этого!» Он скорчил гримасу и выпил еще, надеясь, что этот глоток должен быть последним: страшновато было погрузиться в глубокий сон на этом темном берегу под моросящим дождем. Он все еще чувствовал всякий раз, как только закрывал глаза, как под ним продолжала раскачиваться земля. — Утром мы должны дать ему еще, а потом я положу его на лошадь как обычный мешок репы, если он нам вообще зачем-нибудь нужен.

— Я думаю, что у леших были свои причины.

— Сомненья — один из моих скромных талантов, разве ты забыл об этом? Я сомневаюсь, что лешие понимают значительную часть из того, что они делают, если это не касается пересадки деревьев в лесу. Они не понимают нас. По каким-то неизвестным причинам в лесу стали происходить странные вещи, которые пугают их… И по какой-то странной причине мы не смогли отрубить голову этому мерзавцу!

— Я знаю, знаю. Я думал над этим. Но пойми, что он тоже обеспокоен этим.

— Обеспокоен. Слава Богу, что он обеспокоен, мне очень приятно слышать об этом. А я боюсь за свою шкуру и беспокоюсь о своей жене, черт побери!

— Я знаю, знаю, Петр.

— Можешь не говорить.

— Хорошо, не буду.

Он покачал головой, сделал еще глоток, даже не задумываясь о кувшине, который держал в руках. Он продолжал думать об Ивешке, которая была совсем одна, где-то там, на берегу, среди этой ночи, если только лешие не ошибались. Он думал и об Ууламетсе, который, находясь теперь в своей могиле, хотел еще сильнее прежнего вернуться и вернуть свою дочь, используя каждое свое желание, каждую возможность, предоставленную ему волшебством, чтобы вновь вторгнуться в жизнь других людей.

Старик оставил Саше в наследство кое-что из своих познаний, и даже слишком много, если вспомнить, что говорила об этом Ивешка.