Шарль отвернулся и, прильнув к стеклу, казалось, целиком погрузился в созерцание. Пьер заснул на коленях у матери. Все долго ехали молча.

Наконец казавшаяся нескончаемой прямая дорога свернула к хутору Ламот. У Леа вырвался вздох облегчения. Сколько она себя помнила, путь через Ланды всегда был для нее, в отличие от родителей и сестер, бесконечно утомительным. Глядя на сосны, похожие одна на другую как две капли воды, она испытывала необъяснимое чувство тревоги.

Проехав Аркашон, они остановились у мадам Руссель, которой были доверены ключи от виллы.

— Месье Жан! Какое счастье снова свидеться после этих ужасных лет! Бедный месье Рауль! Какое непоправимое горе! Несчастная мадам Лефевр, как она должна переживать!

Жану с трудом удалось остановить поток сочувственных восклицаний сторожихи.

Дом, где во время войны стояли немцы, не очень пострадал, но как бы потускнел. Это слово сразу же пришло на ум Леа, и, не отдавая себя в этом отчета, она произнесла его вслух. Жан с удивлением взглянул на нее.

— Именно это подумал и я, — сказал он. — Помнишь, когда мы были здесь в последний раз? Это было накануне помолвки Камиллы и Лорана.

— С тех пор, как мне кажется, прошла целая вечность!

— Стоп! Не надо впадать в меланхолию! Сегодня прекрасная погода, и ты тоже прекрасна!

— Правда? — спросила она и закружилась перед ним.

— Леа! Леа! Идем скорее посмотрим на море! — закричал, теребя ее, Шарль.

— Пьер тоже хочет смотреть море, — заявил малыш.

Жан подхватил его и усадил себе на плечи. Мальчик залился радостным смехом. Леа, взяв Шарля за руку, побежала вслед за ними.

— Франсуаза! Ален! Вы идете с нами? — спросил на бегу Жан.

— Я подойду чуть позже. Не спускайте глаз с Пьера! — ответила Франсуаза.

— Я тоже остаюсь, — сказал Ален Лебрен.

— Ну, как хотите. Держись крепче, наездник! Я — Конь-Огонь, самый быстроногий скакун в мире! Гоп-гоп-гоп!

Крепко держа за ножки хохочущего от радости ребенка, Жан галопом поскакал к морю.

— Он уронит его! — испуганно проговорила молодая женщина.

— Не беспокойтесь, он — надежная лошадка, — ответил ей Лебрен.

Из окон дома, расположенного на пригорке, им открывался вид на дюны и пляж. Побережье было безлюдно и хранило приметы недавних боев, над которыми, как стражи, возвышались доты Атлантического вала.

— Что если там еще остались мины? — спохватилась Франсуаза, и бросилась было бежать за сыном. Но Ален удержал ее.

— Не бойтесь, саперы обезвредили все мины, и есть официальное разрешение на посещение пляжа.

— Но они могли не заметить одну или две. Не смейтесь, до сих пор кое-где взрываются снаряды, оставшиеся еще от войны 1914 года.

— Верно, но здесь разминирование велось сантиметр за сантиметром. При этом погибло несколько немецких военнопленных…

— Я знаю, — печально проговорила Франсуаза.

Ален тут же упрекнул себя за то, что упомянул о немецких военнопленных. Его слова могли быть неприятны Франсуазе. Но она спокойно подошла к машине и стала выгружать из багажника провизию.

— Помогите мне… Не знаю, что Руфь положила в эту корзину. Она с тонну весом!

Молча они сложили продукты на заржавевший садовый столик.

При виде моря у Леа всякий раз оживали впечатления детства — восторг, желание доплыть до горизонта и посмотреть, простирается ли море еще дальше или же падает в бездну. Ей долгое время представлялось, что там, за горизонтом, скатываются огромные водопады, гораздо более мощные, чем Ниагара, которую она в шесть или семь лет увидела в документальном фильме и которая произвела на нее неизгладимое впечатление.