Марика ничего не ответила, лишь затянула последний узел, помогла Дикину сначала сесть на пол, затем лечь, после чего так же молча покинула салон. Вернувшись в свое купе, она бесшумно закрыла дверь и потом еще долго сидела на койке с задумчивым выражением лица, невидяще глядя перед собой.

В залитой ярким красным светом кабине машиниста лицо Банлона было сосредоточенно, пока он поочередно следил за приборами управления и высовывался в боковое окошко, чтобы осмотреть путь впереди и небо над собой. Стремительно надвигающаяся на восток черная масса туч теперь заволакивала более половины неба, и тьма обещала весьма скоро стать практически кромешной, насколько это вообще было возможно в нагорье, где горы и сосны – и все больше сама земля – уже были укрыты белым одеялом.

Джексон, кочегар, был едва ли не точной копией машиниста: очень худой и смуглый, с неимоверной сетью гусиных лапок, прорезающей его пергаментное лицо от ушей почти до кончика носа. Несмотря на холод, с Джексона градом катил пот: на крутых подъемах, таких как этот, топливо поглощалось почти с той же скоростью, с какой только его удавалось забрасывать в прожорливую пасть топки, так что Джексон положительно выступал в роли раба крайне требовательного хозяина. Закинув последнюю партию поленьев на рдеющие угли, кочегар вытер грязным полотенцем лоб и захлопнул дверцу топки. Кабина немедленно погрузилась в полумрак.

Понаблюдав в окошко, Банлон переключил внимание на приборы. Вдруг раздалось громкое металлическое дребезжание, определенно не предвещающее ничего хорошего. Машинист разразился серией непечатных ругательств в адрес источника шума.

– Что такое? – встревожился Джексон.

Вместо ответа Банлон стремительно схватился за тормозное колесо. На какое-то мгновение повисла тишина, а затем последовала сущая какофония из визга и стука буферов, и поезд, задергавшись эдакой гигантской гармошкой, начал быстро замедляться, пока не остановился совсем. По всем вагонам те немногие, кто бодрствовал, за исключением связанного Дикина, и большинство из внезапно разбуженных вцепились в ближайшую опору, чтобы удержаться при неистовых толчках и дрожи аварийной остановки. Немалое количество крепко спавших пассажиров были бесцеремонно сброшены на пол.

– Опять этот чертов регулятор пара! Похоже, не выдержала стопорная гайка. Звони Девлину, чтобы тормозил на полную! – Банлон снял тускло светящуюся масляную лампу и принялся разглядывать неисправный регулятор. – И открой топку, от светлячков и то больше толку, чем от этой чертовой лампы!

Джексон выполнил распоряжения и выглянул через окошко наружу.

– Сюда целая толпа валит, – объявил он. – И не могу сказать, что они благодушно настроены.

– А чего ты ожидал? – угрюмо отозвался Банлон. – Делегацию с благодарностями за спасение их жизни? – Он посмотрел в окошко с другой стороны. – Эх, здесь тоже довольные клиенты подтягиваются.

Но один пассажир устремился отнюдь не к паровозу. Различимый во тьме лишь бледными очертаниями, он выпрыгнул из вагона, быстро огляделся по сторонам, пригнулся, перебежал на обочину и спустился по насыпи к берегу речки. Надвинув остроконечную шапку из енота на глаза, неизвестный припустил в сторону хвоста поезда.

Первым до кабины машиниста добрался Клермонт, несмотря на заметную и совсем недавно приобретенную хромоту. Он оказался одним из самых крепко спящих пассажиров и при падении весьма болезненно ударился правым бедром. С некоторым усилием полковник поднялся в кабину:

– И какого черта ты до смерти всех нас перепугал, Банлон?!

– Прошу прощения, сэр. – Машинист был сама вежливость, краткость и корректность.