– Остановить поезд, сэр? – осведомился О’Брайен.

– Будьте так добры.

Майор открыл дверь, вышел на переднюю площадку вагона и дернул шнур над головой. Спустя пару секунд Банлон высунулся из своей кабины и оглянулся на поезд. О’Брайен помахал ему рукой вверх-вниз, и машинист, подтвердив жестом прием, снова скрылся у себя. Поезд начал замедляться. Майор вернулся в салон, похлопывая себя по плечам:

– Господи, ну и холодрыга снаружи!

– Всего лишь бодрящий морозец, мой дорогой О’Брайен, – укорил его храбрящийся Клермонт, которому еще только предстояло высунуть нос во внешний мир, взглянул на Дикина, старательно массирующего развязанные руки, затем на Пирса. – И где вы хотите держать этого молодчика, маршал? Могу выделить сержанта Беллью, чтобы караулить его.

– При всем уважении к Беллью, сэр, но с человеком, столь ловко управляющимся со спичками, керосином и взрывчаткой, а мне сложно представить воинский эшелон, на котором не окажется порядочного запаса трех этих вещей… в общем, я предпочел бы следить за ним лично.

Клермонт отрывисто кивнул, и затем его внимание переключилось на двоих солдат, которые только что постучались и вошли. Фергюсон принес складной столик, катушку с проводом и ящичек с письменными принадлежностями. Его помощник, молодой кавалерист по фамилии Браун, сгибался под тяжестью массивного передатчика.

– Как только будете готовы, – обратился к ним полковник.

Фергюсон был готов через две минуты. Он сидел на подлокотнике дивана, а от телеграфного аппарата перед ним через минимально приоткрытое окно наружу убегал провод. Клермонт снова протер носовым платком запотевшее стекло и посмотрел на обочину пути. Провод тянулся к верхушке столба, где с помощью ремня закрепился Браун. Закончив возиться с подсоединением, солдат обернулся и махнул рукой. Полковник отдал распоряжение телеграфисту:

– Приступаем. Сначала форт.

Фергюсон трижды отстучал позывной сигнал. Практически сразу же в его наушниках послышалось тихое стрекотание азбуки Морзе. Телеграфист сдвинул наушники и доложил:

– Одну минуту, сэр. Сейчас позовут полковника Фэрчайлда.

Пока они ожидали, в салон вошла Марика. Немедленно вслед за ней явился и преподобный Пибоди с привычным скорбным выражением лица. Весь его вид говорил, что ночь у него выдалась бессонной. Марика без всякого выражения взглянула на Дикина, а затем вопросительно посмотрела на дядюшку.

– Мы как раз связались с фортом Гумбольдт, моя дорогая, – поспешил сообщить ей тот. – Через минуту узнаем последние новости.

В наушниках снова тихонько застрекотала азбука Морзе. Быстро, но аккуратно Фергюсон записал сообщение, вырвал листок из блокнота и протянул Клермонту.

На расстоянии более чем в сутках пути через горы, в телеграфной комнате форта Гумбольдт сидели и стояли в общей сложности восемь человек. Из них тот, кто занимал центральное и бесспорно главное положение, развалился во вращающемся кресле за роскошным столом из красного дерева с кожаной столешницей, закинув на него ноги в грязных сапогах для верховой езды. Шпоры, которые он без нужды трогал, нанесли непоправимый ущерб кожаному покрытию, но их владельца, судя по всему, это совершенно не волновало. Его внешний вид подтверждал первое впечатление, что эстетического в нем плачевно мало. Сидящий мужчина был высокого роста, мощного телосложения и плечистый. Его рваная куртка из оленьей кожи была расстегнута, чтобы продемонстрировать ремень, провисающий под тяжестью двух кольтов «Миротворец». Из-под старой ковбойской шляпы на вас смотрело смуглое от природы, широкоскулое лицо с крючковатым носом, холодными бледно-серыми глазами и с недельной щетиной. Подобная наружность вызывала ощущение, что находишься в обществе безжалостного головореза, кем, по сути, и был Зепп Кэлхун.