Телеграфист послушно продолжил попытки, однако наушники упрямо молчали. Наконец он покачал головой и снова посмотрел на полковника, который предвосхитил его доклад:

– На другом конце никого нет, это ты хочешь сказать?

– Нет, сэр, ничего подобного. – Замешательство Фергюсона было неподдельным. – Линия вышла из строя. Обесточена. Скорее всего, сломался один из релейных трансляторов.

– И как же он мог сломаться? Ни снега, ни сильного ветра… И потом, все было в порядке с трансляторами, когда мы вчера связывались с фортом из Риз-Сити. Так что продолжай, а мы пока позавтракаем. – Клермонт замолчал, бросил недовольный взгляд на Дикина, а затем спросил Пирса: – Этот преступник Хьюстон… Ему обязательно есть с нами?

– Дикин, – поправил его арестант. – Не Хьюстон.

– Заткнись! – рявкнул на него маршал, а потом сказал полковнику: – По мне, так он вполне может и поголодать. Но я могу посадить его за свой стол. Если, конечно же, не возражают преподобный и доктор. – Пирс огляделся. – Как вижу, господин доктор еще не встал. – Затем без особых церемоний он схватил Дикина за руку. – Давай шевелись!

Все семеро расселись за завтраком так же, как и вечером накануне, разве что Дикин занял место Молиньё, который по-прежнему отсутствовал. Для Пибоди, оказавшегося рядом с арестованным, трапеза явно выдалась крайне тягостной. Священник не переставал исподтишка коситься на соседа с видом эдакого богослова, в любой момент ожидающего появления у того рогов и раздвоенного хвоста. Что до Дикина, его едва ли что интересовало: как и подобает человеку, который вынужденно был отстранен от удовольствий за столом, его внимание целиком было сосредоточено на содержимом тарелки перед ним.

Покончив с едой, Клермонт откинулся на спинку стула, кивнул в ответ на предложение Генри подлить кофе, закурил манильскую сигару и взглянул на стол Пирса. Позволив себе одну из своих редких и холодных усмешек, он заметил:

– Боюсь, доктору Молиньё будет нелегко приспособиться ко времени армейского завтрака. Генри, пойди разбуди его. – Затем изогнулся и крикнул в коридор: – Фергюсон?

– Увы, сэр! Ничего! Глухо!

Замерев в неудобной позе, полковник задумчиво побарабанил пальцами по столу и через мгновение принял решение:

– Разбирай свое оборудование! – Повернувшись к остальным, он объявил: – Отправляемся, как только он закончит. Майор О’Брайен, если нетрудно…

Клермонт изумленно осекся, поскольку в столовую едва ли не влетел Генри: сдержанная походка стюарда в панике отброшена, в широко раскрытых глазах, как и на обычно печальном вытянутом лице, застыло потрясение.

– Что случилось, Генри?

– Он мертв, полковник! Лежит там мертвый! Доктор Молиньё!

– Что? Мертвый? Доктор? Ты… ты уверен, Генри? Ты потряс его?

У стюарда получилось одновременно кивнуть и вздрогнуть, затем он ткнул пальцем в сторону окна:

– Да он как лед на той речке! – Ему пришлось посторониться чтобы пропустить бросившегося в коридор О’Брайена. – Сердце, наверное, сэр. Судя по виду, мирно отошел.

Клермонт встал и принялся расхаживать взад-вперед, насколько позволяло ограниченное пространство столовой.

– Боже мой! Это ужасно, ужасно! —

Помимо естественного потрясения от известия о смерти Молиньё, полковника со всей очевидностью привели в ужас и вытекающие из трагедии осложнения, однако облечь таковые в слова было суждено преподобному Пибоди.

– Ничто не вечно… – Для человека, скроенного по лекалу худосочного пугала, священник обладал неимоверно низким и замогильным голосом, словно бы доносящимся из глубины склепа. – Ужасно для него, полковник, ужасно скончаться в расцвете лет, и ужасно для тех больных и умирающих душ в форте, что уповали на него, и только на него как на своего спасителя.