– Пожалуй, мистер О’Брайен, – совсем уж ослепительно просиял Карлос и указал на плиту, к которой даже невозможно было прикоснуться. – Но там не будет ее. Здесь самое теплое место в поезде.

Вторым самым теплым местом в поезде, несомненно, являлась кабина машиниста. В данный момент из-за порывов метели, практически беспрестанно вторгающихся в помещение, здесь было несколько прохладнее, чем обычно, однако ярко-красное свечение открытой топки, даже затмевающее свет двух масляных ламп, по крайней мере создавало иллюзию тепла. Дикин, впрочем, холода не ощущал в любом случае: он закладывал в топку дрова с поблескивающим от пота лицом.

Закинув последнее полено, он выпрямился и взглянул на манометр: стрелка замерла перед красной линией. Дикин удовлетворенно кивнул самому себе и закрыл дверцу. В кабине немедленно потемнело, а затем еще больше, когда он снял одну лампу и направился в тендер, пока еще на две трети заполненный поленьями. Поставив лампу на пол, он принялся лихорадочно перекладывать дрова с правой стороны на левую.

Четверть часа спустя его лицо уже не просто блестело от пота, а было обильно им залито, и это притом, что температура в полностью открытом тендере была близка к нулевой. Однако перемещение тяжелых поленьев, причем в высоком темпе, – работа не легких, а Дикин уже переложил с одной стороны на другую по меньшей мере половину оставшегося запаса дров. Он устало выпрямился, потер ноющую спину, затем вернулся в кабину и взглянул на манометр: за прошедшее время стрелка опустилась за синюю линию. Дикин торопливо открыл топку, поворошил тлеющие угли, подбросил в ненасытную утробу немного дров, закрыл дверцу и, даже не проверив показания прибора, возобновил изнурительную работу в тендере.

Переложив пару десятков поленьев, он вдруг резко остановился, схватил лампу и в ее свете внимательно осмотрел оставшуюся груду дров. Затем отставил лампу и быстро перекидал налево еще с десяток поленьев, после чего снова подсветил. Через мгновение он медленно опустился на колени, а его обычно бесстрастное лицо потемнело от печали и гнева.

Двое лежащих рядом мужчин, вне всяких сомнений, были мертвы, они уже превратились в настоящие глыбы льда. Дикин отбросил еще несколько поленьев, чтобы разглядеть трупы. На головах обоих зияли ужасные раны, оба были одеты в форму офицеров кавалерии Соединенных Штатов, один капитан, второй лейтенант. Само собой напрашивалось заключение: это пропавшие офицеры Клермонта – Окленд и Ньюэлл.

Гнев сошел с лица Дикина. Для человека с его жизненным опытом, как ему открылось уже давным-давно, подобная эмоция была непозволительной. Немного постояв, он принялся поспешно складывать дрова аккуратными рядами обратно, пока поленница не приобрела изначальный вид. Понятно, что из-за необходимости соблюдать точность кладки и из-за быстро растущей усталости эта задача отняла у него вдвое больше времени, чем предшествующая разборка.

Когда же, завершив укладку дров, Дикин вновь проверил манометр, оказалось, что стрелка опустилась за синюю линию гораздо больше прежнего. Открыв дверцу топки, он обнаружил, что угли внутри рдеют действительно весьма тускло. Несмотря на усталость, он забил до отказа топку поленьями и закрыл дверцу, но не стал проверять манометр. Вместо этого он поднял воротник, опустил шляпу на глаза и спрыгнул на обочину прямиком в ледяную, захватывающую дух белизну. Снежная буря разыгралась уже не на шутку.

Даже особо не стараясь скрываться – видимость и без того была практически нулевой, – Дикин двинулся вдоль эшелона. Он миновал первый вагон, с салоном и столовой, и уже дошел до конца второго, с кухней и офицерскими спальными купе, как вдруг резко остановился и склонил голову набок, прислушиваясь.