Loading...
Загрузка...

Изменить размер шрифта - +
Поэтому в  нашей конторе всегда
жарко  натоплено, а  нашим  агентам  рекомендуется зарубить  себе  на  носу:
никогда не пытаться заключать сделки в дождь и в холод на кладбище -- только
в  теплой комнате  и по  возможности после  обеда. При таких сделках скорбь,
холод и голод -- плохие советчики.
     Я  бросаю обгоревшую десятимарковую  бумажку  в печку и встаю. И тут же
слышу, как в доме напротив распахивают  окно.  Мне незачем смотреть  туда, я
отлично  знаю, что там  происходит.  Осторожно наклоняюсь над столом, словно
еще  вожусь  с  пишущей  машинкой.  При  этом  искоса  заглядываю  в  ручное
зеркальце,  которое пристроил так, чтобы в нем отражалось  упомянутое  окно.
Как обычно, Лиза, жена мясника Вацека, стоит там в чем мать родила, зевает и
потягивается. Она только сейчас поднялась  с постели. Наша уличка старинная,
узкая,  Лизу  нам  отлично  видно,  а ей -- нас, и она  это знает. Потому  и
становится перед окном. Вдруг ее большой рот растягивается в улыбку, сверкая
зубами,  она разражается  хохотом  и указывает  на мое зеркальце.  Ее зоркие
глаза хищной птицы  заметили его. Я злюсь, что пойман  с поличным,  но делаю
вид,  будто ничего не замечаю, и, окружив себя  облаком дыма, отхожу в глубь
комнаты.  Лиза  усмехается. Я выглядываю в  окно, но не  смотрю  на  нее,  а
притворяюсь, будто киваю кому-то идущему  по улице. В довершение посылаю ему
воздушный поцелуй. Лиза попадается на эту  удочку. Она высовывается из окна,
чтобы посмотреть, с кем же это я здороваюсь. Но никого нет. Теперь усмехаюсь
я. А она сердито стучит себя пальцем по лбу и исчезает.
     Собственно  говоря,  не известно, зачем я  разыгрываю всю эту  комедию.
Лиза, что называется,  "роскошная  женщина",  и я  знаю многих,  кто  охотно
платил  бы по  нескольку  миллионов  за то,  чтобы наслаждаться  каждое утро
подобным зрелищем. Я тоже наслаждаюсь, но все же меня злит, что эта  ленивая
жаба, вылезающая из постели только в полдень,  так бесстыдно уверена в своих
чарах.  Ей и в голову не  приходит, что  не всякий сто  же  минуту возжаждет
переспать  с  ней.  Притом  ей,  в сущности, это довольно безразлично.  Лиза
продолжает  стоять у окна,  у  нее черная челка, подстриженная, как  у пони,
дерзко  вздернутый  нос,  и  она  поводит  грудями,  словно  изваянными   из
первоклассного каррарского мрамора, точно  какая-нибудь  тетка, помахивающая
погремушками  перед  младенцем.  Будь у нее вместо груди два воздушных шара,
она так  же  весело выставила бы  их напоказ. Но Лиза  голая, и  поэтому она
выставляет не шары, а груди, ей все равно. Просто-напросто она радуется, что
живет  на  свете и что все мужчины непременно  должны сходить  по ней с ума.
Затем она об этом  забывает  и набрасывается прожорливым ртом на  завтрак. А
тем временем мясник  Вацек устало приканчивает несколько старых  извозчичьих
кляч.
     Лиза появляется снова.  Она налепила  себе  усы и  в восторге  от столь
блистательной выдумки.  Она по-военному отдает честь, и я  готов  допустить,
что  ее бесстыдство предназначается старику  Кнопфу, фельдфебелю в отставке,
проживающему поблизости, но  потом  вспоминаю, что  в спальне Кнопфа  только
одно окно и оно выходит во двор.
Быстрый переход
Мы в Instagram