Loading...
Изменить размер шрифта - +
А  Лиза достаточно хитра и понимает, что из
соседних домов ее не видно.
     Вдруг, словно  где-то прорвав плотину тишины, зазвонили колокола церкви
Девы  Марии. Церковь  стоит  в  конце улички,  и звуки  так оглушают,  точно
валятся с неба прямо в комнату. В то  же время я вижу, как мимо второго окна
нашей конторы, выходящего во  двор, проплывает,  словно фантастическая дыня,
лысая голова моего работодателя. Лиза  делает неприличный жест и захлопывает
свое окно. Ежедневное искушение Святого Антония еще раз преодолено.

x x x

     Георгу Кролю ровно сорок  лет, но его лысая  голова уже блестит,  точно
шар на кегельбане в саду пивной Боля. Она блестит с тех пор, как я его знаю,
а познакомился я с ним пять лет назад. Лысина эта так блестит, что, когда мы
сидели в окопах -- а мы были в одном полку, -- командир отдал особый приказ,
чтобы Георг, даже при полном затишье на фронте, не снимал каски, ибо слишком
силен был  соблазн  для самого благодушного противника проверить  с  помощью
выстрела, не огромный ли это биллиардный шар.
     Я щелкаю каблуками и докладываю:
     -- Главный штаб фирмы "Кроль и сыновья"! Пункт наблюдения за действиями
врага. В районе мясника Вацека подозрительное передвижение войск.
     --  Ага, -- отвечает Георг.  --  Лиза делает  утреннюю зарядку. Вольно,
ефрейтор  Бодмер!  Почему  не  надеваете  по  утрам  шоры, как  у  лошади  в
кавалерийском  оркестре,  и не оберегаете  таким способом свою  добродетель?
Разве вы не знаете, каковы три самые большие драгоценности нашей жизни?
     --  Откуда же я могу  знать,  господин обер-прокурор,  если я  и  самой
жизни-то не видел?
     -- Добродетель, юность и наивность! --  безапелляционно заявляет Георг.
--  Если их  утратишь,  то  уж  безвозвратно!  А  что  на  свете безнадежнее
многоопытности, старости и холодного рассудка?
     -- Бедность, болезнь и одиночество, -- отзываюсь я и становлюсь вольно.
     -- Это только другие названия для опыта, старости и заблуждений ума.
     Георг  вынимает  у  меня  изо  рта сигару,  мгновение смотрит  на нее и
определяет, как опытный коллекционер бабочку:
     -- Добыча взята на фабрике металлических изделий.
     Он  извлекает из кармана чудесно осмугленный дымом золотисто-коричневый
мундштук  из  морской пенки,  вставляет  в  него мою  бразильскую  сигару  и
продолжает ее курить.
     -- Ничего не имею против  конфискации сигары, -- заявляю я. -- Хотя это
грубое насилие, но  ты, как бывший  унтер-офицер,  ничего другого в жизни не
знаешь. Все же зачем тебе мундштук? Я не сифилитик.
     -- А я не гомосексуалист.
     --  Георг,  -- продолжаю я,  -- на  войне ты  моей  ложкой бобовый  суп
хлебал,  когда  мне удавалось  выкрасть его из кухни. А ложку  я  прятал  за
голенище грязного сапога и никогда не мыл.
     Георг смотрит на пепел сигары. Пепел бел как снег.
     --  После  войны прошло  четыре  с  половиной  года,  --  наставительно
отвечает он.
Быстрый переход