- Яволь! - сказал Гаврила, и пойманная тарелка, потрепыхавшись, опустилась на землю.

    Шлоссер подбежал и рванул на себя дверцу. Из летающей тарелки вывалились сначала Эдик, а затем Антуан. Кот развалился на груди братка и дурным голосом тянул:

    - Бе-эз тебе мене любимай мяу, земляу малау, как остроу!

    Эдик лежал, вытаращив глаза и развалив челюсть в счастливой улыбке, не обращая внимания на то, что кончик кошачьего хвоста залез ему в рот.

    - Тоже мне, Филипп Киркоров! - облегченно произнес Шлоссер. - Ну что? Затаскиваем обоих домой? Смотри, как укачало!

    Ни Евстигнеев, ни Шлоссер не ожидали такой бурной реакции на эти слова. Услышав, что его хотят-таки затащить в дом главного механика, Эдик мгновенно пришел в себя, вскочил, еще раз наступил Антуану на хвост и с громким криком: «Не-эт!» - ринулся в сторону забора, который преодолел по всем правилам высококлассных легкоатлетов: выгнув спинку и подобрав ноги.

    Приземлившись на той стороне прямо на руки многоопытной Люське-насос, он крепко поцеловал ее и бросился бежать.

    - Это ка-ак понимать?! - прорычал свирепый мужской голос.- Это как понимать-мать-мать-мать…

    - Невиноватая я, - томно отозвалась Люська. - Он сам пришел!

    Дальше уже ничего не было слышно, кроме сплошных вздохов и восклицаний, перемежаемых сочными шлепками.

    Шлоссер посмотрел на Антуана. Бедный кот сидел на земле и с грустью рассматривал оттоптанный хвост.

    - Ладно, - сказал Евстигнеев, - на сегодня достаточно. Не пора ли спать?

    - Пожалуй! - чуть подумав, согласился Шлоссер. - Суетливый выдался день!..

    Эдик мчался, ориентируясь в запутанных переулках не только страхом, но и стойким запахом селедочных голов.

    - «Динамо» бежит? - спросил его чей-то знакомый голос.

    Эдик обернулся и увидел проклятущих домовых.

    - Бежит! - выпалил он, ускоряя темп, но домовые не отставали.

    - Ты не забыл?

    - Не забыл! - крикнул. Эдик, с трудом шевеля языком.

    - Сто тонн баксов! Сроку три дня! Иначе - проценты!

    - Ух-ух! Пых-пых! Уф-уф! - только и мог сказать Эдик.

    - Эх, поднажми! - крикнул Шмыга.

    - Темп! Темп! - посоветовал Барыга, заходя справа. - Браток, ты не укладываешься в график!

    Из последних сил, пыхтя как паровоз, Эдик взвинтил темп и через минуту свалился без чувств возле Маланьиной калитки.

    Очнулся он от оглушительного петушиного крика. Солнце еще не взошло, но было светло. Эдик сидел, прислонившись спиной к поленнице.

    - Ку-ка-ре-ку! - снова взревел над самым его ухом петух.

    Что-то больно треснуло Эдика по ушам и тем самым окончательно привело в чувство. Эдик встал и, чувствуя на голове непривычную тяжесть, поежился. Он хотел было провести рукой по затылку, но передумал, потому что как раз в это время держался за колья забора.

    - Это я-а! - пропищал он совсем тихим голосом, уже ни на что не надеясь. Тем не менее дверь открылась, и на пороге появилась Маланья. В руках у нее была бадья с помоями. Острый селедочный дух вошел в Эдика, отнимая последние остатки здравого смысла.

    - А!.. Нашлялся? - удовлетворенно произнесла бабка. - Нечего сказать, хорош! И где тебя только носило? С чертями небось в обнимку катался? А петуха-то зачем себе на башку посадил?

    - Что? - переспросил Эдик. - Какого петуха?

    - Моего, какого ж еще?

    - Так это… разве он у меня?.